Мама

Наверное, раз сто я в уме проигрывал, как это будет и что я скажу, но все равно волновался так, что зубы стучали. Очень хотелось уйти. Я представил себе, как спущусь с лестницы, выйду на шумную, солнечную улицу, наберу побольше воздуха, выдохну и выкину весь план из головы, а ребятам совру, что такая там не живет. Но все-таки позвонил. За дверью послышались шаги, и снова я едва удержался, чтобы не убежать, но она уже открыла дверь. Я хорошо изучил ее фотографию пятнадцатилетней давности, но в жизни она оказалась  мало похожа, так что я с трудом ее узнал. И все-таки это она. Сухонькая, в летах, но молодящаяся. Меньше ростом, чем я ожидал. Некрасивая, с редкими волосами.  Она явно собиралась куда-то выйти, посмотрела на меня снизу вверх. В глазах – удивление и тревога:
– Тебе чего, мальчик?
– Людмила Николаевна? Титова?.. – в горле у меня вдруг пересохло, и голос дрожал. Но это как раз было к месту.
Она кивнула.
– Вы в 94 году лежали в роддоме номер три на Чернышевского?
– Да, лежала… – она вдруг неприятно поджала губы: – А в чем, собственно, дело?
– А ребенок?
Она долго молчала, и на лице ее было уже не удивление, а испуг напополам с раздражением, но потом с трудом выговорила:
– А ребенок умер…
Потом словно опомнилась и почти крикнула: – По какому праву!? Чего тебе надо? Ты кто такой?
– Так это был я…
Тут она пошатнулась и стала оседать. Я раньше такое видел только в кино. Она прямо на моих глазах сморщилась и превратилась в нелепо накрашенную старуху со страшным лицом. Я кое-как подхватил ее, втащил в комнату и уложил на диван.  Глаза закатились, так что были видны одни белки. А веки мелко дрожали, как, знаете, крылышки у пойманного мотылька.
– Людмила Николаевна? А, Людмила Николаевна? – пытался я ее растормошить. Рванул на кухню, налил стакан воды и стал брызгать ей на серое лицо. Вода стекала на подушку с вышитым оленем. Я испугался, но тут она глубоко вздохнула, открыла глаза. Несколько секунд ничего не понимала, но потом вспомнила и схватилась за сердце:
– Там… в холодильнике… валокордин…
Я снова побежал на кухню, налил, не считая, несколько капель и дал ей  выпить.  Вроде полегчало, и она попыталась встать.

Я замахал руками:
– Нет, нет, вы лежите… мама…
Тут с ней случилась форменная истерика. Только и можно было разобрать, как она повторяет: – Мама, мама... – и плачет, и смеется одновременно.
– Но как же… Они же сказали – умер…
Я пожал плечами:
– Может, что-то напутали. В нашем детском доме такое несколько раз  было.
Через время она все-таки встала и засуетилась:
– Сейчас буду тебя кормить. Ты же, наверное, голодный? А как тебя звать?
– Вова.
Она сновала по кухне и, не переставая, задавала все новые вопросы: Что я? Да как? Да  где?
Я рассказал, что совсем маленьким меня определили в Дом малютки, но это я совсем не помню. А потом перевели в детский дом. Вот там я и живу.
Она слушала и то и дело утирала глаза и нос краешком фартука:
– Бедный! Сколько натерпелся за свою жизнь. И это при живой-то матери!...
– Да нет, ничего. Привык. В общем, норм.
– Но теперь все будет по-другому. Жить будешь у меня. Я тебя пропишу, чтобы квартира тебе досталась… ну, после… ты понимаешь… И фамилию сменим на Титов. Ты же вылитый Коленька мой, – тут  она вдруг хлопнула себя по лбу. – Да ты ведь отца-то не знаешь! Сейчас покажу, – она кое-как встала и достала с книжной полки пухлый альбом в бордовом бархатном переплете, – вот, видишь это он. А вот тут он паспорт получает. Чуть старше, чем ты сейчас. А нос-то, нос – в точности, как у него.
Честно сказать, я особого сходства не находил.
– Ну, как же ты не видишь. Ты очень, очень на него похож. И глаза… Вот бы он порадовался.
– ???
– Больше нам детей бог не дал. Так и жили. А два года назад схоронила я своего Колю. Рак. И осталась я одна, как перст. Каждый день бога просила, чтобы он меня прибрал побыстрее. Думала, зачем мне жить? А он вот, оказывается, какое счастье мне припас, сыночка потерянного. Теперь-то совсем другое дело. Теперь понятно, зачем – тебя поднимать, на ноги поставить. Если деньги вдруг понадобятся, то вот они всегда в тумбочке лежат. Я банкам не доверяю. Бери, сколько хочешь. На кино там  и на мороженое.  Еще костюм тебе нормальный надо купить. А-то тужурка вон залатанная. И брюки уже коротковаты. Ты ведь длинненький… – тут она неловко коснулась моих волос. Погладила…–  А как же ты про меня узнал?
– Да из архива. Нам туда входа нет. Он за железной дверью с огромным замком. Но месяц назад мы с ребятами ночью замок сломали и проникли. Всем ведь интересно. Там стеллажи, а на них папки с делами сверху донизу. На всех воспитанников – прошлых и нынешних.  Там все написано. В каком роддоме и когда родился. Там еще ваша фотография была. Маленькая, как на паспорт. Вот откуда.
– И адрес?
– Нет, адрес я потом по справке узнал.
– И больше ничего в твоей папке не было?
– Нет, больше ничего.   
Мы еще долго сидели, и она меня все расспрашивала, размечталась, всё планы строила, как мы с ней вдвоем заживем. Когда стемнело, я вроде как засобирался обратно в детдом. Она даже зашикала:
– Зачем? Я вот тебе тут постелю. Будет твоя комната.
Ну, я согласился, конечно, и лег.  Она дважды заходила, что-то шептала ласковое, но я делал вид, что заснул, хотя еще и десяти часов не было, и она боялась меня разбудить. Потом она еще долго возилась на кухне, но потом ушла в свою комнату, и вскоре я оттуда услышал храп.
Тогда я тихонько встал, оделся, вытащил из тумбочки деньги (сотню ей по доброте оставил), потом из шкатулки, которую еще раньше присмотрел, вытащил две брошки и бусы, из холодильника  - бутылку колы и палку сервелата, все это побросал в хозяйственную сумку. Уже открыл входную дверь, как слышу, она сзади тяжело дышит, чуть ли не хрипит. Оборачиваюсь, точно – она к притолоке привалилась, сама в ночной рубашке, волосы растрепаны, губы синие, и спрашивает:
– Так ты не сынок мой? Ты меня обокрасть пришел? За что?
– А вот за что, – отвечаю, достаю из кармана куртки копию выписки из роддома и сую ей в руку. Она что-то еще говорила, но как эту бумажку увидела, словно поперхнулась. И больше ни звука. А я вышел, закрыл за собой дверь и, еще спускаясь по лестнице, позвонил Светке, мол, задание выполнено, ждите, скоро буду. 
Светка – голова, она этот план придумала, и у нас за главную. У нее сестра тоже в нашем детдоме жила, но она на шесть лет старше и работает теперь в роддоме в регистратуре. Вот Светка ей и предложила, чтобы она из ихнего архива выписала всех мамаш, что от ребенка своего отказались. И мы их обходим по списку. Если от девочки мамаша отказалась, тогда Светка сама идет, мол, здравствуйте, я ваша тетя. А если мальчик, то кто-нибудь из ребят по жребию к ней является в качестве сынка. Вот и мне впервые этот жребий сегодня выпал.  Действует безотказно. Еще случая не было, чтобы они не поверили.  Это уже четвертый или пятый раз, и осечек не было.  Наоборот -у всех радости полные штаны. А сами как одна врут, типа - мне сказали, что ребенок умер. Мы с ними и не спорим. Наше дело маленькое – в качестве компенсации «за наше пропащее детство» деньги изъять, украшения, если есть, ну иногда и жратву. Половину денег отдаем светкиной сестре. Понятно, она не за красивые глаза по архивам рыщет. А на остальные деньги уже сами оттягиваемся. И что интересно, ни одна ни разу в милицию не обратилась, мол, ограбили. Все только плачут, что дитё ненаглядное, вновь обретенное, заново теряют. И спрашивают: «За что?»
Ну мы им тогда в качестве сувенира отксеренную выписку из роддома оставляем, где специально красным фломастером подчеркнуто: «отказ от ребенка».