И я в бегу на холм высокий и крутой...

И я вбегу на холм высокий и крутой,
Вдыхая воздух маленьких высот.
Тогда я крикну ветру горькому: „Постой!
Прими меня в круговорот!”

И калыхаться будут тучи красные,
Меня кланя в бесстыжий сон.
И подо мной ручьи совсем безгласные
Впервой мне явят ровный стон...

Я так хотел смотреть на звезды талые,
Но пелена песка дороже света ныне...
Тогда глаза мои живые, но усталые
Отторгнут рай – поклонятся пустыне.

Повелвая тайнами своих угрюмых рук,
Я вдруг их вскину землям и ручьям.
И задрожит в тени бескрайней сук,
Взрастут пустые чреды чёрных ям.

Внимая музыку живого Бога, я
Останусь слушать дивный хор. И вновь
Я вскину руки в сторону – зоря
Проявится потом, неся с собою кровь

Рассвета дикого и чуждого тупым сердцам.
И буду пред рассветом, до заката я
Плясать, как не велось одной из красных дам,
Крича в тупую темнь: „Ты где земля!”

И наконец, на палец что-то тихо капнет.
Услышу только топот чьих-то грязных ног.
Во тьму сухую капля незаметно канет.
Убьет меня деревьев лысых клок...

И покачусь с обрыва в близь ручьёв веселых,
И упаду в ручей, что в тайне скромной
Меня покажет пред четой деревьев голых.
Ударит гром, и поплыву в пучине темной...


                IX. I. XXVI.