Всё будет хорошо

Рассказ моего брата Ярослава Волкова (монаха Игнатия) (1959-2022)

Огонь в печи не спит,
перекликаясь
С глухим дождем, струящимся по крыше...
А возле ветхой сказочной часовни
Стоит береза старая, как Русь,-
И вся она как огненная буря,
Когда по ветру вытянутся ветви
И зашумят, охваченные дрожью,
И листья долго валятся с ветвей,
Вокруг ствола лужайку устилая...
Когда стихает яростная буря,
Сюда приходит девочка-малютка
И робко так садится на качели,
Закутываясь в бабушкину шаль.
Скрипят, скрипят под ветками качели,
И так шумит над девочкой береза
И так вздыхает горестно и страстно,
Как будто человеческою речью
Она желает что-то рассказать.
Они друг другу так необходимы!
Но я нарушил их уединенье,
Когда однажды шлялся по деревне
И вдруг спросил играючи: "Шалунья!
О чем поешь?" Малютка отвернулась
И говорит: "Я не пою, я плачу..."
Вокруг меня все стало так уныло!
Но в наши годы плакать невозможно,
И каждый раз, себя превозмогая,
Мы говорим: "Все будет хорошо".
                (Н. Рубцов)

      ОГОНЬ В ПЕЧИ НЕ СПИТ...

Я топлю печь в храме. Прихожу сюда рано до церковной службы, когда ещё темно и братия спит. Можно побыть одному перед святыми иконами в тишине, которую нарушает лишь треск поленьев в печи. Можно помолиться, потянуть чётку: "Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешного", глядя на поедающий дрова огонь. Может, это и не дрова вовсе, а грешники в аду. А вот то, крайнее, светящееся багровым полено - моя окаянная грешная душа. Недаром недостойных монахов называют чёрными головёшками...

"Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешного..."

Одолевает дремота. И вместо молитвы в сумеречном сознании возникают непрошенные гости - образы минувшего, поэтические строчки, обрывки каких-то незаконченных разговоров, случайные лица.

Огонь в печи не спит...
Я топлю печь-буржуйку в палатке. Хибины, зима, ночь, мороз. Кипы снега падают с вековых елей на старую брезентовую палатку и скользят, шипя на печной трубе. В походной залатанной палатке, расстелив на снегу лапник и спальные мешки, спят пять моих товарищей, а я топлю печь и охраняю их ночной покой. Миниатюрная печь сварена из тонких листов железа, во время перехода её несут в рюкзаке, а на стоянках ставят в палатку и топят короткими смолистыми чурочками, дышащими таёжным морозным ароматом.

Печная труба - образец туристической хитрости: длинный и узкий лист меди, который может быть свёрнут в любом направлении - если по длине, то это труба, если по ширине - свиток, удобный для переноски.
Печь быстро накаляется докрасна, рядом с ней жарко, приходится раздеваться, в то время как в дальнем конце палатки у спящих от мороза волосы примерзают к брезенту. Подбросив в печь очередную порцию дров, можно согреть кружку чая, погрызть сухарь, можно заняться починкой снаряжения, можно просто подремать, склонив голову на колени, но у меня есть дело.

Я - походный "летописец" и должен зафиксировать все события минувшего дня. Вот мой блокнот и моя ручка. Что же я опишу? Наш маршрут: где и сколько мы прошли, что и кого видели, какие препятствия и забавные случаи встретились на нашем пути. Потом, вернувшись из похода, мы будем читать этот дневник, вспоминать и петь под гитару:

Розовым закатом светятся Хибины,
А за ними синий след от наших нарт.
И молчат pебята, а за ними дивный,
Ласковый и тихий заполяpный маpт.

Нам будет хорошо - весело и радостно, потому что мы молоды, мы дружны, нас объединяет и общее дело, которое мы закончили, и надежды, мечты и планы новых странствий...

Но как описать вот это - самое дорогое? Хибины, зима, ночь, мороз, кипы снега падают на палатку и шипят на печной трубе. Я сижу у раскалённой печки-буржуйки и охраняю ночной покой моих товарищей...
"Господи, Иисусе Христе, помилуй нас..."

С ГЛУХИМ ДОЖДЁМ, СТРУЯЩИМСЯ ПО КРЫШЕ...

У нас, в моём родительском доме, в сенях была летняя комната. Там я обычно и обитал летом. Воздух свеж, из сада пахнет яблоками, тишина. Но вот начинает накрапывать дождь. Он барабанит по железной крыше всё сильнее, пока стук не сливается в один ровный гул. И так хорошо спать под этот мерный глухой звук дождя. И ничто не тревожит. А что может тревожить? Ведь есть отец и мать, и сестра, и есть дедушка и бабушка, и ещё дедушка и бабушка, и есть родные - ближние и дальние, и соседи - и все они тебя любят. А жизнь она такая замечательная, в ней столько событий и ежедневных открытий, что если среди них и есть печальные, то это ненадолго. Их уврачует этот глухой дождь, струящийся по крыше...
"Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешного..."

А ВОЗЛЕ ВЕТХОЙ СКАЗОЧНОЙ ЧАСОВНИ...

В детстве нас часто водили в старый городской сад, посаженный ещё в царские времена. По его тенистым аллеям некогда прогуливались кавалеры и дамы, танцевали под звуки духового оркестра и коротали летние вечера в беседках на крутом берегу реки. В общем сад был в центре внимания светской публики. В советское время он как-то захирел, и хотя жизнь в нём ещё теплилась - кинотеатр, буфет, танцевальная и спортивная площадки - но всё же чувствовалось, что он на периферии городской жизни.

Сад примыкал к древнему монастырю, от которого осталась полуразрушенная, но не потерявшая величия церковь XVII века, числившаяся памятником архитектуры и превращённая в бильярдный зал. Нас, детей, выгуливали в саду на спортивной площадке, где висела волейбольная сетка и можно было организовать какие-то детские игры, способствующие физическому развитию. Заброшенный храм находился на дальней границе игрового поля.

Я бегу, разгорячённый игрой, по направлению к храму и вдруг останавливаюсь в ужасе как вкопанный: в дверях храма, за старинной кованой решёткой нарисована на холсте двухметровая страшная морда, с красным высунутым языком и выпученными глазами, страшней которой я в жизни не видел. "Кто и зачем поставил её сюда?" - эти вопросы пришли в мою голову позднее, а тогда я просто был в шоке и поспешил удалиться на другой конец площадки, где продолжали резвиться мои сверстники.

"Мерзость запустения, - сказал бы я сегодня, - образ сатаны, икона Зверя". Да и была ли это нарисованная картина? Может быть, сам князь тьмы, высунув язык, глумился над поруганным храмом и калечил детские души...
"Господи, Иисусе Христе, помилуй нас..."

СТОИТ БЕРЁЗА, СТАРАЯ КАК РУСЬ...

Кроме городского сада в окружающем нас мире природы привлекали извилистая река с заливными лугами, протекавшая под холмом, пригородный лес, молодой сосняк и берёзовая роща. Каждый из них - это особый мир, по-своему замечательный, полный загадок, таинственных уголков и просторных видов, удивительных запахов, растений и животных, тишины и музыки, света и тени.

Особенно выразительный образ имела берёзовая роща. Деревья, посаженные ещё в начале ХХ века купцом Старозаветовым, были в самой поре, в самом расцвете своих жизненных сил. Их кроны шумели высоко над нашими головами, белые стволы празднично светились на фоне ярко-зелёной травы, которую регулярно выкашивали, и поэтому роща, несмотря на свои внушительные размеры просматривалась из конца в конец. Здесь можно было найти грибы и собрать ягоды земляники, послушать пение птиц, просто отдохнуть от городской суеты.

Поляны размером в хороший стадион, длинные прямые просеки и узкие пешеходные тропки - всё это создавало атмосферу природного парка, и многие горожане бывали здесь чаще, нежели в "цивильном" саду. Приходили сюда семьями, шумными компаниями, а порой и в одиночестве, как мой отец.

Вот он на фотографии: стоит на фоне берёз в сером плаще. Высокий лоб, волнистая шевелюра, аккуратно подстриженная борода и усы. Лицо спокойное, но словно какая-то тревожная тень его осеняет. Сзади белые с чёрными полосами стволы берёз.
Вскоре после этого снимка он учинит дома пьяный скандал, попадёт на пятнадцать суток в тюремный изолятор, лишится не только бороды, но и работы в адвокатуре и едва не лишится семьи...
"Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас..."

Я НЕ ПОЮ, Я ПЛАЧУ...

Современные люди разучились плакать. Они окаменели сердцем. Хоронят своих близких и не плачут. Отправляют их. Куда? В бездну, чёрную бездну, и не плачут.
"Пора-пора-порадуемся на своём веку... Мерси боку..."
А я, "где обрящуся аз"?
"Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешного..."

ВОКРУГ МЕНЯ ВСЁ СТАЛО ТАК УНЫЛО...

"Минутной печали не будем, друзья, предаваться... И пряников, кстати, всегда не хватает на всех".

НО В НАШИ ГОДЫ ПЛАКАТЬ НЕВОЗМОЖНО...

Прочитал в одной книге о временах свержения самодержавия в России: "Ни у кого уже нет негодования и протеста. Сердце высохло и молчит, и только безнадёжно высохший разум тупо смотрит вперёд в темноту, ожидая последнего рокового удара".

ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО?..

Да, после рокового удара "всё будет хорошо". Устоим ли?
"Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас..."

***
Вот и дрова сгорели. Остались переливающиеся багровым и алым светом угольки. Кое-где ещё вспыхивает синее пламя угарного газа. Конец приближается... "Всё будет хорошо?.."

...У меня есть сокровище. Оно имеет великую ни с чем не сравнимую ценность. Ни продать, ни обменять его невозможно. Да оно и не нужно никому кроме меня. Это память. Память о прожитом: лица, события, краски, запахи, звуки, мимолётные касания Вечности - всё, что было даровано мне Богом в этой земной жизни.

Я смотрю на эти россыпи внутренним взором: драгоценные камни переливаются всеми цветами радуги, благоухают изысканнейшими ароматами, услаждают слух прекрасной мелодией - мелодией моей души. Конечно, в этой мелодии есть печальные и даже трагические ноты, и всё равно она прекрасна, уникальна и неповторима, как уникальна и неповторима человеческая душа. В ней и прекрасный Образ Божий и греховное искажение, помутнение Его.
И это сокровище - самое дорогое, что у меня есть - я должен оставить.
Сейчас, вот в эту минуту. Иначе я превращусь в соляной столп.

- Не оборачивайся, не смотри назад...
- Но как же не обернуться?
- Не оборачивайся, не смотри назад...

Вперёд, только вперёд! Только не оборачиваться, не смотреть назад. Вот они - Узкие Врата, ведущие в Царство Небесное. Я уже приближаюсь к ним. Вид их неописуемо чуден и несравним с жалкими камешками моего прошлого.

И вот я делаю шаг, со страхом и надеждой. Шаг во Врата...
И, о ужас, не могу войти, что-то мешает, какой-то горб там, за плечами, он цепко держит меня. Этот горб - моя прожитая жизнь: мои грехи и пристрастия, моя привязанность к земному.

И в миг становится предельно ясным, что память была дана как Дар Божий не для того, чтобы любоваться и жить воспоминаниями, а только для одной цели - плакать, плакать и плакать:
Где нет слёз, там нет Надежды.

... У меня есть сокровенное сокровище. Оно имеет великую, ни с чем не сравнимую ценность. Ни продать, ни обменять его невозможно. Да оно и есть у тех, которые могут достойно принять его. Это - Иисусова молитва: "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного".
Но как же глубоко сокрыто это сокровище, как много нужно сил, крови, пота и слёз, чтобы обрести его.

Всё будет хорошо?
Не нам, не нам, но Имени Твоему даждь славу..."

На фото: Виктор Волков. Отец монаха Игнатия в берёзовой роще г. Яранска
Виктор Волков (1927-1973). "Замкнутый круг". Волго-Вятское книжное издательство. Горький. 1971 г.
"Адвокат Зимин". Ярославль. 2001.
"Помню хорошо". Ярославль. 2004 г.