Учебник по несгибаемости. Глава 2. Ритуал

 Предыдущая глава: http://stihi.ru/2026/01/17/2507

После Муськи дом опустел. Не физически — в нём по-прежнему было пятеро детей, — а метафизически. Будто сняли последний защитный купол. И тогда те, кто раньше только шептались за спиной, вышли из тени. Первой вышла мать. Той, чьи руки должны были стать убежищем. Но её руки оказались холоднее, чем земля, в которую мы закопали Муську. Они не обнимали. Они — указывали. На дверь...
— Света, что это у тебя под порогом? — спросила она, и в её голосе была та же наигранная взволнованность, с которой она когда-то представляла мне своих новых «друзей».
Я посмотрела на неё. На эту женщину, которая после развода с отцом металась между бедными Васьками и денежными дядями Витями, как будто искала не мужчину, а недостающую кость в своём скелете. А потом нашла его — Сашку.
Он был её последним и самым унизительным выбором. Моложе её, без гроша, без прописки, с больной дочерью от первой жены и вечным страхом, что его вышвырнут из чужой квартиры. Он цеплялся за неё, мою мать, как утопающий. А она цеплялась за него, потому что он был единственным, кто ещё соглашался играть с ней в семью. Их союз пах отчаянием и расчётом. И мне было ясно: чтобы доказать свою верность этому жалкому королю своего болота, она готова на всё. В том числе — принести в жертву свою прежнюю семью. Нас.
— Это я у тебя хотела спросить! — голос мой был плоским, как лезвие. — Сколько раз говорила, не надо кормить моих собак! То рыбьи потроха, то лапы куриные...
Мать залпом закрестилась, забормотала божбу. Я смотрела на движение её рук. Эти руки, которые теперь принадлежали ему. Которые, возможно, вчерашней ночью не гладили по голове внука, а раскладывали у моего порога мёртвые, чёрные лапы — шесть штук. Шесть на шесть душ.
Я не верила ей. Холод от её лжи был знакомее, чем тепло её когда-то настоящих объятий.
 Её новый мир был отгорожен от моего не только ложью. Он был отгорожен физически. Дом моего детства её супруг поделил «по-братски»: себе — двор, навес, простор. Мне и моим детям — калитка в метр шириной и путь в наш закуток, в обход их сливной ямы. Моя машина томилась на улице. Его — царствовала на моей бывшей земле. Каждая просьба, даже о песочнице для детей, была поводом для новой войны. Мы жили в состоянии холодной оккупации.
 9 мая 2019 года должно было стать перемирием. Мать сама напросилась со мной и младшими детьми на парад. Съездили. Вернулись. И тогда она предложила отметить у них, во дворе. Я согласилась. Словно искала в этом жесте примирения подтверждения, что прежняя мать где-то ещё жива.
 Застолье было миной замедленного действия. Оно и рвануло — из-за того же навеса, из-за моей машины, из-за моего права на клочок собственного неба. Когда я, получив в ответ насмешки, поднялась, чтобы увести детей, — мир раскололся.
 Удар кулаком в правую часть головы был не болью. Это был хруст реальности. Я не упала. Сзади подбежал Денчик, «друг Сашка», и схватил меня за руки. Железная хватка «помощника», который лишил меня последнего шанса увернуться. Он усадил меня на диван, держа, как вещь.
 В правом ухе потеплело. Я прислонила плечо — на белой рубашке расплылось алое пятно.
— Убью суку! Но никуда ты не пойдёшь! — орал уже пьяный супруг моей матери.
 И начал бить. По лицу, по голове. Я не видела его лица. Видела только сжатый кулак, налетающий снова и снова. Мой мир сузился до счета. Это был единственный способ не сойти с ума.
...Три. Четыре. Где же твой защитный купол, мама? Ты смотришь? ...Пять. Шесть. Дети. Не выходите. Не смотрите. ...Семь. Восемь...
 Когда кулак занёсся для очередного удара, я вдруг всё поняла. Не боль, а ледяная ясность.
Мой мир взорвался не болью, а детскими криками: «Не бей маму!»
 Мои дети. Мои девочки. Они не слушались, не прятались. Они неслись сквозь этот ад, как маленькие торпеды, — Даша, Катя — хватали его сзади за шорты, за майку, цеплялись, как щенки за медведя. Их было не оторвать. «Не бей её, не бей, не бей!» — голос Даши рвался, срывался в хрип, в шёпот, но она не умолкала, даже когда он оттолкнул её и она упала, споткнувшись о неровность его двора.
 А в окне дома, за стеклом, к которому их прижали чужие руки, плакали мои младшие — трёхлетний Богдан и пятилетняя Лерочка. Они бились в стёкла, и их лица были искажены ужасом, который не должен касаться ребёнка. Они кричали беззвучно, потому что их крики не проходили сквозь стекло. Они просто были — два живых, плачущих портрета на фоне этого кошмара.
 И она — мать — стояла в трёх шагах. Руки скрещены на груди. Не на моей груди, которую били. На своей. В её позе не было ни ужаса, ни гнева. Была лишь констатация. Она наблюдала. Как будто смотрела дурной сериал. Как будто это были не её дочь и не её внуки. Как будто удар кулака в висок был всего лишь пунктом в каком-то её внутреннем, давно составленном сценарии. Рядом с ней стояла моя старшая сестра со своим ребёнком и так же наблюдала.
В этот момент, между седьмым и восьмым ударом, я всё поняла. Окончательно.
 Это не была ссора. Это был ритуал. Избиение — лишь финальный акт. Порог с куриными лапами был предсказанием. Смерть Муськи — жертвой, которая не сработала. А это — исполнение. Мать привела меня сюда не для примирения. Она привела меня на заклание перед своим новым богом. Чтобы доказать ему и себе: старая семья мертва. Вот её тело, вот её кровь на белой рубашке.
 И в этом было столько леденящего, бездонного расчёта, что даже боль от ударов померкла. Я перестала считать.
 Он остановился, запыхавшись, может быть, испугавшись детского визга. Или просто устал.
 Тишина наступила внезапно. Была только моя тяжёлая попытка вдохнуть, всхлипы Лерочки за стеклом и тихий, надрывный шёпот Даши, которая уже поднялась с земли: «Не бей... не бей...»
 Я подняла голову. Посмотрела прямо на мать. В глазах у неё не было ничего. Ничего, кроме плоского, холодного отражения этого вечера, этого двора, этой её победы.
 Я не сказала ни слова. Я встала. Колени подкашивались, в голове гудело, кровь текла по шее. Но я встала. Подошла к Даше, обняла её за плечи. Позвала Катю. Кивнула в окно младшим: выходите. И повела своих детей домой. В наш закуток. Через калитку в метр шириной.
 Каждый шаг был молчаливым заявлением. Не в прокуратуру. А в будущее.
 Её холодные руки указали на дверь. Но дверью оказался не мой выход. Это была дверь, которую она захлопнула за собой, навсегда оставшись по ту сторону — в мире, где можно наблюдать, как бьют твою дочь.
 А мы пошли. Потому что у меня на рубашке была кровь, а у неё на руках — уже ничего.

Продолжение:  http://stihi.ru/2026/01/22/5288