Крещенская мистерия

Конечно. Садитесь у камина. За окном тоже что-то вроде зимы, хоть и не русской, а так, пародия, карикатура на нее. Но это неважно. Важен огонь и томик, лежащий на коленях. Вот он, в простом переплете. Иван Бунин. Откроем наугад… или нет, не наугад, а на той самой странице, что заложена сухим листком герани. «Крещенская ночь».
Вы думаете, это стихи о зиме? О нет. Это много больше. Это заклинание, попытка поймать в словесную клетку то, что поймать нельзя, – чувство благоговения.
Я помню, как впервые прочел их еще мальчишкой в усадьбе. За окном была точно такая же ночь – глухая, безветренная, синяя от снега, луны и звезд. И я, читая, чувствовал, что я уже не в тепле, у лампы, а там, в лесу. Бунин не просто описывает лес, он его творит заново. «Тёмный ельник снегами, как мехом…». Слышите? Ельник и есть мех, которым укутана спящая земля, мех древнего зверя.
Алмазы инея, серебро кружевное… Это всё обман. Ювелирная работа мороза, призванная скрыть подлинную суть. Красота здесь – лишь тончайшая ледяная корка над бездной. И Бунин описывает так, что мы видим и корку, и бездну под ней. Он показывает нам идеальный застывший мир. Неподвижные ветки. Месяц, «в ярком свете своём цепенея». Весь мир – кристалл, совершенный в своей неподвижности. Царство Снежной Королевы, если угодно. Мир, где остановилось время.
И вот в этом абсолютном покое, в этой стерильной красоте он делает надрез. Одно лишь предположение, одна фраза, брошенная как будто вскользь: «А быть может…».
Всё. Идеальный кристалл треснул.
«А быть может, за этим оврагом / Пробирается волк по сугробам…»
Этот волк – он ключ ко всему. Он не просто зверь. Он – воплощение иной, невидимой жизни. Он – теплое дыхание среди ледяного совершенства. Он – кровь под снегом. Он – сама жизнь, которая не подчиняется законам хрустального царства. Он идет «осторожным и медленным шагом», он знает, что он здесь чужой, но он есть. Он – нарушение гармонии, и одновременно ее тайный двигатель. Без него этот лес был бы мертв, просто красивая декорация. Но волк вносит в него судьбу, страх, голод, погоню – всё то, что и составляет суть бытия.
И вот тут начинается мой собственный сюжет, моя история, которая родилась из этой бунинской зарисовки.
Я вспомнил сторожку. Не ту, бунинскую, «ветхую», а мою. Сторожку памяти. В ней живет старик лесничий. Он уже не обходит свои владения, ноги не держат. Он сидит у окна и смотрит в лес. Всю жизнь он этот лес знал, как свои пять пальцев: где какая тропа, где медведь залегает на зиму, где глухари токуют весной. Он был частью этого леса, его хозяином. Но теперь он лишь зритель. Лес живет своей жизнью, а он – своей. Между ними – стекло, холодное и прозрачное.
И вот в такую крещенскую ночь он сидит и смотрит. Луна заливает всё мертвенным фосфорическим светом. Всё как у Бунина: и ельник в снежных мехах, и задремавшие березы. Тишина такая, что звенит в ушах. И старику начинает казаться, что лес умер. Что всё это – лишь великолепные похороны природы. Что он остался один, последний живой человек, наедине с этой стылой неземной красотой. И тоска, ледяная, как этот лунный свет, начинает подбираться к его сердцу. Тоска по ушедшему, по тому времени, когда он сам был волком – сильным, зорким, идущим по следу.
В его сторожке тоже горит огонек – керосиновая лампа. И он, глядя на свое отражение в темном стекле, видит этот огонек, робко мерцающий на фоне бескрайнего снежного царства. «Точно он притаился под лесом / И чего-то в тиши поджидает». Чего он ждет, этот старик, этот огонек? Он ждет знака. Подтверждения, что он не один. Что жизнь не ушла из этого мира.
И тут на опушке, у оврага, он видит тень. Она скользит между деревьями, черная на белом. Волк. Он не бежит, он именно пробирается, как пишет Бунин, – осторожно, медленно. Старик замирает. Он не дышит. Сердце, которое молчало весь вечер, вдруг начинает стучать гулко и сильно. Он всматривается в эту тень, и ему чудится, что это не просто зверь. Это пришел его собственный страх. Его одиночество. Его смерть, которая так же осторожно и медленно подбирается к его дому.
Но волк не смотрит на сторожку. Он поднимает голову к небу. И старик, проследив за его взглядом, тоже поднимает глаза.
А там, на востоке, горит звезда.
«Бриллиантом лучистым и ярким, / То зелёным, то синим играя…».
И в этот миг происходит чудо. Старик вдруг понимает, что они – он, человек у окна, и волк, зверь на снегу, – смотрят на одно и то же. Что их обоих, таких разных, сейчас объединяет эта далекая живая звезда. Она сияет и для людей, и для волков. Она – часть того же мира, что и они. И в ее свете ледяная красота леса перестает быть мертвой. Она становится храмом.
Волк, постояв мгновение, растворяется в тенях. Он уходит по своим делам, по своим тропам. Но он был. Он прошел, оставив невидимый след на сетчатке старика. Он доказал, что жизнь есть. Что под этим хрустальным покровом бьется теплое сердце.
И старик больше не боится. Он чувствует не страх, а благоговение. В этой ночи есть всё: и холодное совершенство луны, и жаркая кровь волка, и далекий божественный свет звезды. И он, маленький человек в своей сторожке, со своим робким огоньком, – тоже часть этого великого дивного покоя.
Он не засыпает до утра. Он просто сидит и смотрит, как восходит месяц, как замирает полночь. И он больше не одинок. Он стал частью стихотворения, частью этой крещенской мистерии.
Вот о чем для меня эти строки. Не о пейзаже. А о тонкой грани между бытием и небытием. О том, как одна фраза «а быть может» впускает в застывший мир саму жизнь – с ее тревогой, тайной и красотой. Бунин оставил нам эту возможность, эту надежду, этот зазор в мироздании. И каждый, читая, сам решает, заглянуть в него или нет. Но именно там, за этим оврагом, «в дальних чащах» и начинается подлинная поэзия. И подлинная жизнь, над которой «у трона Господня / Остро блещет звезда, как живая».