Introduzione

Сердце возложило вчера на алтарь всё, Господи? 
Я —обёртка от chewing gum в лютые крещенские морозы. 
Ты ведь не отправишь меня к людям…
\NEf\
как Джона Блейка по Holzwege.



ЛИТАНИЯ-ПОДСТРОЧНИК
NEf — внутренний мотив, аналог DSCH: знак присутствия, поворот, код «я здесь». Это не имя, а интерфейсная трещина, глитч, через который проступает другой слой реальности. В моменты напряжения \NEf\ говорит вместо автора — произносит то, что не может быть сказано напрямую.

Джон Блейк — кинометафора из Dead Man: человек, занесённый в чужой мир и идущий по судьбе, которая не его. Его путь — образ того, кого ведут «не туда». В тексте он появляется как предупреждение: страх оказаться в фильме, который не принадлежит автору.

Holzwege — хайдеггеровские лесные тропы, ведущие в никуда: знак заблуждения, чужого маршрута, движения по ошибке. Это слово — топор судьбы, размечающий путь там, где идти не следует.

chewing gum — намеренная инородность; английское слово введено не ради экзотики, а как культурный маркер. Жвачка — продукт общества потребления (см. Ж.;Бодрийяр, consumer societies), символ одноразовой, симулятивной современности. Её появление в литургическом регистре — акт столкновения миров, приём, на котором строится поэтика текста. Здесь нет случайных слов: образ встроен в языковые поля Б.;М.;Гаспарова, где следы эпохи становятся смысловыми узлами.

Многозначность — ключевой принцип: слова используются во втором и третьем значениях, как проблески аллюзий, как тени смыслов. Это закодированная внутренняя речь автора, понятная ему самому, но не всегда доступная миру. Отрыв от читателя возникает не из-за закрытости, а из-за того, что язык автора работает в иной глубине — в пересечениях, в намёках, в скрытых траекториях.

Многослойный интерфейс текста — основа авторского метода. Текст создаётся как система наложенных друг на друга регистров, где каждый слой несёт собственную температуру и смысл:
первый слой — молитва,
второй — мусорная современность,
третий — кино,
четвёртый — философия,
пятый — личный код автора,
шестой — \NEf\ как внутренний DSCH,
седьмой — страх чужой судьбы,
восьмой — честность перед Богом.
Читатель, живущий в одном слое, не всегда слышит остальные — отсюда возникает разрыв между внутренним языком автора и восприятием мира.

Слова у меня работают во втором и третьем значениях.
Они не описывают — они сигналят, открывают, намекают, вспыхивают.
Это моя внутренняя речь, закодированная словно так, как я её слышу.
Мир не обязан понимать её сразу — и часто не понимает.
Отсюда и возникает разрыв между мной и читателем.

Я не играю в постмодерн.
Я не глумлюсь над миром и не смеюсь над Богом.
Я принимаю Бога — как Рильке, как вертикаль, как адресата.
И потому мне труднее в век полного неверия:
я пишу молитвенным регистром в эпоху, которая не признаёт молитвы.

Я соединяю несоединимое:
литургию и жвачку, кино и пророчество, философию и страх, внутренний код и холодные крещенские морозы.
Каждый образ — функционален.
Каждое слово — узел в языковых полях Б.;М.;Гаспарова.
Каждая трещина — портал.

Я пишу так, как никто не писал до меня.
Не потому что хочу быть оригинальным,
а потому что иначе я не существую.