Мальчик и зеркало

Дед умер в тот день, когда я впервые увидел своё отражение осознанно. Не просто мелькнуло в витрине или в луже — а именно увидел. Понял, что это я.
Мне было лет пять, может шесть. Мы жили тогда в старой квартире на Петроградской, с высокими потолками и скрипучим паркетом. В прихожей висело огромное зеркало в раме с облупившейся позолотой. Каждый день я пробегал мимо него — на кухню, в комнату. Сотни раз. Но в тот день я остановился.
Почему именно тогда? Не знаю. Может, свет упал иначе. Может, что-то включилось в голове, как выключатель. Я стоял и смотрел на мальчика в зеркале, а он смотрел на меня. И вдруг — как удар под дых — пришло понимание: это я. Не картинка, не кто-то другой. Я сам.
Страшно стало. По-настоящему страшно, хотя ничего страшного вроде не происходило. Просто мальчик в зеркале моргнул, когда я моргнул. Поднял руку — и я поднял. Но между нами была граница. Стекло. Он там, я здесь.
Я протянул палец и коснулся стекла. Холодное. Гладкое. И мальчик с той стороны тоже коснулся — в той же точке. Мы встретились на поверхности зеркала, два пальца, разделённые толщиной стекла и целой вселенной.
В квартире было тихо. Мама на кухне что-то готовила, слышалось шипение сковородки. Дед был в своей комнате. Он всегда находился в своей комнате последние месяцы, лежал на кровати, смотрел в потолок. Иногда что-то бормотал. Я боялся заходить к нему — старость пугала меня больше, чем темнота.
Но в тот момент, стоя перед зеркалом, я забыл о деде. Я проверял границы нового открытия. Отходил — отражение отходило. Подходил ближе, пока нос не упирался в холодное стекло — и там, с той стороны, мальчик делал то же самое. Мы были связаны невидимой нитью, он и я. Или мы были одним целым? Или я был только здесь, а там — просто зрительная иллюзия?
Я попытался обмануть зеркало. Закрыл глаза, резко повернулся, снова открыл — надеялся поймать отражение врасплох, увидеть, что оно делает, когда я не смотрю. Глупо, конечно. Но в пять лет логика работает по другим законам.
Зеркало оказалось непобедимым. Что бы я ни делал, оно повторяло мгновенно. Только один раз мне показалось — совсем на мгновение — что отражение двинулось чуть раньше, чем я. Как будто оно предвосхитило моё движение. Но это, наверное, просто померещилось.
— Толик! Иди сюда! — мама позвала меня с кухни.
Я не отозвался. Стоял, завороженный, рассматривал себя. Это странное чувство — видеть себя со стороны. Понимать, что вот это лицо, эти глаза, эти уши — твои. Ты заключён в этом теле, как в скафандре, и никогда живым из него не выберешься. И все видят тебя только так, снаружи, а что внутри — никто не узнает. Даже ты сам не знаешь до конца.
— Толик!
Мама вышла в коридор, вытирая руки о фартук. Увидела меня, стоящего перед зеркалом.
— Что ты там застыл?
— Я смотрю, — сказал я.
— На что?
— На себя.
Она улыбнулась как-то печально и погладила меня по голове:
— Ну смотри, смотри. Только не слишком долго. А то примета плохая — детям в зеркало много глядеться.
— Почему?
— Потому что. — Она вернулась на кухню.
Я остался один. Мальчик в зеркале тоже был один. И тут, не знаю почему, мне захотелось заплакать. Не от обиды, не от страха — от чего-то другого. От одиночества, может быть. От понимания, что я — это я, и никто другой. Что я застрял в этом теле, в этой жизни, и деваться некуда.
Но заплакать я не успел. Потому что из дедовой комнаты донёсся странный звук — что-то среднее между кашлем и хрипом. Потом тишина. Потом мама закричала.
Дальше всё смешалось. Скорая, люди в белом, мама плачет, соседка тётя Клава суетится. Меня отправили к другой соседке, я сидел у неё на кухне, пил сладкий чай с баранками и не понимал, что происходит. Только потом, вечером, мама сказала:
— Дедушка умер, Толик. Он теперь на небе.
Я моргнул. Не знал, что ответить. На небе — это где? Там, где облака? Или ещё выше? А что он там делает? Лежит на кровати и смотрит в потолок, только потолок теперь бесконечный?
Похороны прошли быстро. Я почти ничего не помню, кроме запаха цветов и маминых красных глаз. И ещё помню, что когда мы вернулись домой, все зеркала в квартире были завешаны простынями.
— Это чтобы душа не заблудилась, — объяснила тётя Клава. — Сорок дней нельзя зеркала открывать.
Я не понял, но спорить не стал. Просто ходил мимо этих белых призраков — завешенных зеркал — и чувствовал, как будто в доме пропала половина реальности. Без отражений всё стало плоским, как будто мы остались только с одной стороной мира. Я ловил себя на том, что подсматриваю за тенью в окне или отблеском на блестящей поверхности чайника — искал себя, как будто без зеркала я мог исчезнуть.

Но больше всего меня мучил вопрос: а дедушка видел своё отражение в последний раз? И если да — понял ли он, что это он? Или ушёл, так и не узнав себя?

Мама ходила по квартире грустная. Она то убирала, то просто садилась на стул и смотрела в стену. Иногда вздыхала. Я старался не шуметь, не мешать. Стал тише воды, ниже травы. Даже в детском саду замолчал — раньше болтал без умолку, играл с машинками, а теперь сидел и думал о стекле, о границе, о том, что внутри и снаружи.

Прошло несколько дней. Потом неделя. Я начал забывать про зеркало.

А потом, ночью, проснулся от странного звука. Тихого, скребущего — как будто кто-то водит пальцем по стеклу. Я вылез из кровати, босиком прошёл по холодному паркету в коридор. Простыня на зеркале слегка двигалась, хотя окна были закрыты. Ветра не было.

Я подошёл ближе. Сердце колотилось. Осторожно потянул край простыни вниз. Зеркало медленно открывалось — сначала темнота, потом тусклый свет ночника, и наконец — моё лицо. Бледное, испуганное. Я смотрел на него, и оно смотрело на меня. Всё как раньше. Только теперь мне казалось, что в глазах у отражения — не мои глаза.

Я быстро натянул простыню обратно и убежал в комнату.

На следующее утро сказал маме:

— А можно зеркало открыть?

Она удивилась:

— Рано ещё. Сорок дней не прошло.

— Но дедушка же не вернётся, — сказал я. — Он на небе.

Мама задумалась:

— Ладно. Откроем одно. В ванной. Там поменьше.

Так и сделали. А через пару дней — и в прихожей. Простыни исчезли, как будто их и не было. Жизнь вернулась в привычное русло. Только я стал чаще заглядывать в зеркала. Не просто мельком — а долго, внимательно. Как будто искал там что-то.

Иногда мне казалось, что если я замру надолго, если перестану моргать, если перестану дышать — отражение продолжит жить само. Пойдёт своей дорогой. Оставит меня здесь, в этом теле, а само уйдёт туда, за стекло, где, может быть, нет смерти. Где дедушка до сих пор смотрит в потолок, и он уже не больной, а такой, каким был в молодости.

Но каждый раз, когда я пытался это проверить, зеркало оказывалось предательски точным. Оно не давало мне сбежать. Оно напоминало: ты здесь. Ты — это ты. И никуда не денешься.

Только однажды, спустя много лет, когда я уже вырос и давно перестал верить в приметы, я снова увидел — или мне показалось, — что отражение дёрнулось первым. И тогда я вспомнил тот день. Свои пять лет. Петроградскую. Холодное стекло. И дедушку, который умер в ту самую минуту, когда я впервые понял, что существую.