Апельсиновый мотоциклист

АПЕЛЬСИНОВЫЙ МОТОЦИКЛИСТ

    ...Четвертые сутки идет дождь, не переставая ни на минуту, и ветер стучится в стекло.
    Хочешь не хочешь, а вот и еще один день подходит к концу, а что сделано? Ничего.
    Он встал, медленно подошел к зеркалу и долго-долго смотрел на носки своих ботинок, сравнивая их с отражением в тусклом стекле. Какая у них странная, неопределенная форма. А цвет! Удивительно, как его не раздражает этот вымученный, банальный до неприличия ширпотребовский цвет. А впрочем, его уже давно ничто не раздражает. Все просто, обыкновенно, как в старом довоенном, вдоль и поперек виденном фильме, который он смотрел последний раз с той женщиной, чьи локоны невозможно сравнить ни с горным водопадом, ни с лавиной звезд в августовские ночи.
    Там, далеко, где до рассвета осталось каких-нибудь три часа, остались и все те, с кем проводил он вечера и душные ночи в неповторимых, необъяснимых вечных мучительных спорах и скитаниях по быстрому бурному морю жизни, остались те несколько месяцев жизни, когда он трепетно до странной ломоты в суставах обнимал ту, которая была так близка и которая теперь в туманной дымке, в полузабытьи.
    Здесь, вдали от всего этого, чувства притупились, многое забылось, но была она, была только она.               
   
    ...Оранжевое солнце мерно катилось по своей орбите, то спускаясь к синим горам, то с грохотом и свистом взлетая в пустынный свод небес. Мотогонки по вертикальной стене. И солнце, словно оранжевый мотоциклист, носится без остановки по кругу, и только тонкий дощатый настил потрескивает и ходит ходуном и обдает  громом и выхлопными газами, когда безумный гонщик проносится в полуметре от тебя, чтобы через секунду снова обдать тебя сизым дымом. Замкнутый круг. Грохот все ближе и ближе. Вот он уже и пронесся мимо, а в ушах еще стоит грохот предыдущего витка, и так виток за витком.
   
    ...Внезапно он почувствовал озноб безысходности, невозможности выхода из этого замкнутого круга. Боже мой, подумал он, как все это далеко. И она, как она далека. И нет ее здесь. Ее волосы, которые пахнут (странно!) огурцами. А видели ли вы когда-нибудь, как цветут огурцы? Эти невзрачные желтые цветы? Цвет разлуки, он у меня перед глазами. А ее руки, маленькие, цепкие — как они обнимали меня. А ее глаза, зовущие, преданные, молящие: останься! Вы никогда не видели таких глаз. Этот синий, нет, пронзительно фиолетовый цвет, который снится мне все эти короткие бессмысленные ночи. Это даже не сон, — полузабытье. Да и неправда это. Ночей здесь нет, только солнце, оранжевый, будто апельсин, мотогонщик на вертикальной стене.
   
    ...Она стояла за прилавком и продавала детские игрушки. Она и сама была как игрушка, нежная и ранимая, к которой даже нельзя прикоснуться, а можно только стоять возле и смотреть с восхищением, недоступным многим. Он был волшебным, этот магазинчик на игрушечной горбатой площади, незаметно переходящей в узкие покатые улочки, на которых и дома стояли необыкновенно — елочкой. И вот мы уже спускаемся по этой елочке, а внизу шумит городская толпа, и все спешат нарядные на последний сеанс в крохотный кинотеатрик, где идет грустный полузабытый фильм о юной принцессе и простом журналисте, об их короткой и чистой любви, о прекрасном и древнем южном городе. Ах, как скучна жизнь без красивых сказок, без иллюзий! Пусть себе спешат.  А вот мы не спешим, что нам иллюзии, когда мы жаждем продлить мгновения подлинной жизни.
   
    ...Мы остановились у маленького кафе, из широко распахнутых дверей которого слышалась музыка. Невысокий тротуар постепенно переходил в открытую террасу вдоль стеклянной стены здания. Улица, словно проваливаясь, невозмутимо катилась дальше вниз, огибала полукругом террасу и терялась вдали в слепящем сиянии расплавленного асфальта. Мы прошли на террасу и сели за маленький, словно из игрушечного магазина, столик. Сверху неслась та же музыка, под которую за прозрачной стеной, почти неразличимые в блеске стекла и странным образом преломленные, толкались пары. Звук двоился, отражаясь от домов напротив, долетал с опозданием, и этот маленький акустический фокус делал простую знакомую песенку о ночных фонарях необычной и словно бы обновленной.
    По улице изредка проносились машины, но их шум не мог разрушить стройную картину, открывшуюся моему мысленному взору.
    Взор фиолетовых глаз преследует меня на каждом шагу. Я не знаю, куда скрыться от него, так же как не знаю, нужно ли от него скрываться. Ведь мы, вечные рабы случая, не можем ничего решать. Так было нужно, и вот я здесь, где солнце, как оранжевый мотоциклист. Как апельсин.
   
    ...Апельсины... Двумя руками ты держала огромный, будто солнце, но холодный, как и твои руки, апельсин. Я спросил, почему у тебя такие холодные руки? Ты долго молчала, потом ответила: я вся холодна как лед. Но ведь так нельзя, не бывает, сказал я. Ты ничего не ответила, и твой холодный фиолетовый взгляд устремился вдаль, туда, где в реке из расплавленного асфальта тихо несся апельсиновый мотоциклист. Как будто он мог дать ответ на все вопросы, которые мучили тебя все это время. Я не хочу, чтобы ты уезжал, но это ничего не значит, наконец сказала ты.
   
    ...Потом я уехал. Но я вернулся. Я никуда не уезжал. Боже, как холодно в мире!
   
    Снег. Серый, серый снег. Серый ветер и снег. Нет ничего, кроме снега. Сплошной стеной стоит снег. Снег летит сплошной стеной прямо в глаза. Очевидно, я ослеп. Вокруг одни стены, серые, серые стены. Нет ничего, нет даже снега. Я один в серых стенах, и я никуда не спешу. Мне некуда спешить. Я только теперь понял, что мне некуда спешить.
    И я никуда не спешу, и снег сечет лицо, и ветер мчит низкие серые тучи, и тусклый, тусклый день. Может, даже вечер. Сумерки. Путь мой в серых стенах нескончаем, и мне не надо спешить. Дорога тихо возникает и исчезает, уплывая назад, и тысячи шагов моих, как один шаг, тихи и монотонны.
   
    Хотя для этого не было никакой видимой причины, вдруг неожиданно резко я бросаю взгляд на окружающий пейзаж.
    Но что это?!
    Я всю жизнь был слеп и внезапно прозрел. Пронзительная синева неба и отдаленных холмов резанула по глазам с почти физическим ощущением боли. Синими, даже фиолетовыми были тучи, которые так же бешено неслись вдаль. В море туч плыл островок ярко-голубого неба. Голубое окно в необъятный мир. Огонь лучей заходящего солнца, которое, оказывается, еще существует там, за пеленой туч, облил синий облачный купол розовой глазурью. Все было розовым и синим одновременно. Разве возможен в мире, где все обыденно, привычно, такой ослепительный праздник красок? Да нет же, это другой мир. Это наверняка совсем другой мир. Тот мир, где остался игрушечный магазин и твой пронзительный фиолетовый взгляд. Где остались узкие покатые улочки, елочки домов и трехгранный гранитный обелиск на маленькой горбатой площади...
   (Продолжение, возможно, последует) 
 
   (1987)