Сказание про мельницу

Я свиваю нить тонкую, длинную
вечерами чернильными зимними.
Ход часы отбивают старинные,
мысль уносится в дали былинные.

Во широкой степи ветры веются.
За рекой на холме видно мельницу.
Машут крылья: взлететь хочет птицею,
обернуться прекрасной девицею.
Зелень-травы промеж себя шепчутся
про княжну – белолицу прелестницу,
что жила – сотня лет прошла-минула,
да и доброе княжество сгинуло.
То ли дном стало озера синего,
обросли города его тиною,
то ли солнцем горячим палимое
обратилось песчаной пустынею.
_ _ _ _ _ _ _

Шумно, людно во княжеском тереме,
разговоры да игры с затеями:
свадьба старшей княжны с принцем ладится,
убираются горницы к празднеству.
Лишь меньшая княжна ходит хмурится,
опостылели терем и улица,
не ярки солнца летнего лучики
и девичьи забавы наскучили.
Сердце полнится чёрною завистью
ко сестрицыну светлому счастию,
вся душа поисколота стрелами
да изжалена ревности змеями.

– Я ль, ответь мне, Луна, не красавица?
Всякий рад бы ко мне был посвататься!
Так почто Адриану Версавия?
Глаз влюблённых не сводит с лица её.
В конопушках нос, жидкие косоньки,
худощава, с ключицами острыми,
нет ни стати, ни женского пышества,
ведь не зря слывёт серою мышкою.

– Солнце! Я ли, ответь, не прелестница,
Адриану не лучше ль невеста я?
Все зовут меня белой лебёдушкой,
замирают в восторге прохожие.
Женихов вкруг меня вьётся множество,
но ни с кем не хочу делить ложе я.
Адриан – мой любимый, единственный,
неотступны мечты о нём с мыслями.

Но Луна молчалива в мерцании,
безответно и Солнце в сиянии.
А Версавия с младшей сестрёнкою
разделить ищет радость стозвонкую:
– Посмотри-ка, любезная Ирьюшка,
на фату – стрекозы будто крылышки,
так прозрачна, легка, восхитительна,
по краям лёг узор изумительный.
Лепестки лилий нежные, хрупкие…
Ах, сестрица, жила век в скорлупке я,
а теперь взмыла ввысь птицей вольною.
С милым быть – нет чудеснее доли мне.
День настанет, ты, Ирия, влюбишься,
словно в сказке волшебной очутишься.
Будешь так же, как я сейчас, счастлива.
Без любви жизнь, родная, напрасна ведь.

От речей таких Ирии хуже лишь,
пуще прежнего зависть удушлива,
боль мертвит, разум полнится грозами,
гнев с обидой пронзают занозами.
И однажды, не выдержав горестей,
со двора в дремуч лес дева бросилась,
шла куда, то самой ей неведомо,
застилали глаза слёзы с бедами.
Гаснут солнца последние лучики,
тянет тьма свои лапы колючие.
"Заплутала", – прожгло мыслью Ирию,
На траву опустилась в бессилии.

Вдруг – наверное, то померещилось –
поползла по стволу дуба трещина,
ветер стих, даже замер ход времени,
от ствола отделилась тень древняя.
И предстала старуха, вся сморщена,
на костях с побуревшею кожею,
вены дыбятся синими нитями,
чёрных глаз взгляд недобро-пронзительный.

Сжалось девичье сердце от ужаса,
бьёт озноб, с каждым мигом всё хуже ей.
Голос скрипнул, слышны речи странные,
увлекают во сети коварные:
– Адриана не стоит Версавия.
Если хочешь, не будет и свадьбы их.
Слово скажешь, для принца любимого
ты лишь будешь желанной и милою.

Страшно девице, студит грудь холодом,
кровь клокочет в висках гулким молотом.
"Нет!" – соблазну внутри всё противится,
но сильнее любви в ней ревнивица.
– Я согласна! Что делать мне надобно? –
поднялась, распрямила свой стан она. –
Говори же, старуха, немедленно!
– Не отступишь, княжна, ты уверена? –
и колдунья смеётся-хихикает.
Космы вздыбились, кружатся вихрями,
одеянья взметаются крыльями,
опадают лохмотьями пыльными.

– Да, уверена!
– Что же, красавица! –
и в руках у старухи являются
два флакона, в них плещутся снадобья. –
Вот, смотри, выпить это вам надобно.
Что в зелёном флаконе – Версавии
с Адрианом. Плесни во бокалы им.
А себе – из бутыли коричневой.
По семь капель, ни капельки лишнего.
Но запомни: испить нужно вместе вам.
Для него обернёшься невестою,
Адриан позабудет Версавию,
для неё не любим сразу станет он.

Тянет руки к бутылочкам Ирия,
но запнулась и вновь опустила их:
– Что, колдунья, за снадобья хочешь ты?
Даришь ведь не за синие очи мне!
– О! Не думай об этом, красавица!
Малость, не о чем вовсе печалиться.
Завтра утром мне три волосиночки
принесёшь, и отдам я бутылочки.
Волоски Адриана с сестрицею,
как и твой, возместят всё сторицею.
– Но зачем?
– Что тебе о том маяться?
Не исполнишь – не жди в любви счастьица!
На краю леса зорькою встретимся.
Да не будь легкомысленно ветрена.
Волоски принеси мне от каждого.
Распознаю любую ложь сразу же.

Искры! Леса опушка. И к терему
поспешила княжна. Но сомнения
грудь теснят. Отчего-то тревожно ей.
Станут явью ль мечты невозможные?
"Не к добру!" – чует сердце. Но принца тут
увидала в палатах с сестрицею,
словно свет вокруг них разливается –
позабыла все страхи красавица.
Поутру, как и было условлено,
отдала волоски под сосной она,
получила флаконы с отварами,
с колдовскими коварными чарами.

И вечор тайно в кубки всем брызнула.
Ужин стал поминальною тризною.
Принца вскрик и княжон – вмиг растаяли.
Погружён терем в горе с печалями.
Захлестнуло отчаянье княжество,
словно силы покинули каждого,
даже птицы зависли в молчании,
засыхают деревья под чарами.

А колдунья хохочет, девицею
став прелестною да белолицею.
Во дворце из алмазов и жемчуга
восседает, на царство повенчана.
Адриан и Версавия в погребе,
в забытьи, злобной волею сломлены,
постарели мгновенно и высохли,
не владеют телами и мыслями.
Их здоровье и юность колдуньею
были выпиты. Ночками лунными
день за днём, год за годом спускается
к ним в темницу, их силой питается.

За рекой на холме видно мельницу.
Шёпот трав про княжну тихо реется.
Машут крылья: взлететь хочет Ирия,
под заклятием жизнь опостылела.
Коль не стать больше милой девицею,
но в сетях биться раненой птицею,
лучше кануть в туман и забвение.
Изглодала тоска, нет терпения!
Жгут терзанья внутри и раскаянье:
"Для любимых сама сшила саван я,
и свою погубила я душеньку,
светло княжество тьмою разрушила".

Двести лет с той поры прошло-минуло,
как княжны вместе с княжеством сгинули.
Во широкой степи травы стелются
и сплетают сказанья про мельницу.
Там бывали скитальцы прохожие
да и конники, ликом пригожие,
вняв истории, гневались искренне:
– Поделом же коварной завистнице!

Как-то позднею осенью молодец
мимо ехал, замёрз он на холоде,
ночевать завернул к древней мельнице,
в скрипе брёвен услышал плач девицы.
Перед внутренним взором картинами
представали деянья старинные.
Горе, боль и раскаянье истовы
завладели и чувством, и мыслями.

Пронизала его жалость к Ирии,
глубоко и с такой дивной силою,
что развеялось тотчас проклятие,
и узрел он девицу в объятиях.
Так бледна и прелестна! Красивее
он не видел. Ресниц трепет. Синие
распахнулись глаза – звёзд мерцание.
От восторга прервалось дыхание.

Зазвенели слова колокольцами:
– О, спасибо тебе, добрый молодец!
Снял проклятие ты состраданием,
светом сердца разрушил зло давнее.
Улетит душа вольною птицею,
встречусь с принцем и старшей сестрицею,
буду милых просить о прощении,
умолять даровать искупление.
Благодарству… – растаяла Ирия.
Опустил руки странник в бессилии.
Но увидел, как тень бестелесная
поднялась во чертоги небесные.

В то же время в сыром тёмном погребе
засияли чудесные всполохи.
Адриан пробудился с Версавией.
– Как же сильно, любимый, скучала я!
Вторит принц ей:
– Сердечною мукою
истерзали плененье с разлукою!
Обнялись, оба юные, прежние,
наполняют их радость с надеждами.
И растаяли. Их бестелесные
тени взмыли в чертоги небесные.

Во дворце из алмазов и жемчуга,
где колдунья царицей повенчана,
трон из злата стоит-возвышается,
восседает на нём раскрасавица.
Но не свет – тьма вокруг неё вихрится.
Вдруг старухою стала девица та,
закричала от страха и ужаса.
Миг – клубком ядовитых змей кружится.
Вспышка – змеи в огне бьются-мечутся,
разлетелись золою по лестницам.
_ _ _ _ _ _ _

Сотни лет прочь, как княжество сгинуло.
То ли дном стало озера синего,
то ли солнцем горячим палимое
обратилось песчаной пустынею.

Ход часы отбивают старинные,
мысль уносится в дали былинные.
Вечерами чернильными зимними
вьются нити рассказами длинными.