Ворон. Эдгар Алан По

         Переложение с английского. Части 1-18
1:
Раз в ночном оцепененьи я сидел в изнеможеньи
Перечитывая байки – то, что былью поросло.
Я почти уже кемарил, вздрогнуть легкий стук заставил –
Раздалось вдруг дребезжанье двери дома моего.
Буркнул я: “Кого еще там... среди ночи принесло” –
        Впрочем, больше ничего.
2:
Помню странный этот вечер, декабря унынье, свечи;
Как виденья пляшут блики прогоревших угольков.
Жаждал утра, чтоб снаружи подышать. Не обнаружил
В книге слов полезных, нужных – чтоб оплакивать Ленору,
Светлый лик её далёко. В край иной вселят Ленору –
        В безымянный век веков
3:
В легком шелковистом блеске всколыхнулась занавеска,
Вздрогнул я, окутан жутью, не знакомой до того;
Замер я, как паралитик, в сердце сбой от тех событий, 
Лепетал я: “Посетитель у порога моего –
Припозднился, ты проситель, у порога моего –
        Ты здесь, больше никого.”
4:
Через миг я спохватился, в объяснения пустился,
Мне простите нелюбезность, сэр иль мэдэм, оттого,
Что я было закемарил, вздрогнуть легкий стук заставил –
Вы так робко постучали в двери дома моего,
Лишь поверил – настежь двери, двери дома моего.
        Тьма здесь, больше ничего.
5:
В страхе темень созерцая, постоял я, замирая,
Сон с реальностью мешая – мало смертным знать дано;
В этой тишине глубокой, слух острей, бессильно око,
С уст сорвалось вдруг: Ленора? И до слуха моего
Эхо донесло: Ленора! – Эхо слова моего –
        Имя, больше ничего.
6:
Вот я вновь вернулся в залу, жгло нутро, грудь трепетала,
Вдруг чуть громче постучали, но не в дверь, теперь в окно.
“Звук, пожалуй, неслучайный, в ставни мне стучат отчаянно;
Разгадаем эту тайну, проясним, что б ни былО –
Ерунда, какие тайны, просто ветра шум в окно;
        Шум, и больше ничего!”
7:
Но в открытое пространство, словно повелитель царства,
Ворон выступил так странно, будто был знаток всего;
Величав, но без поклона, будто бы хозяин дома
Шел с осанкой, как у лорда, бросил взгляд поверх всего –
И воссел на бюст Паллады, в зале дома моего –
        Лишь воссел, и ничего.
8:
Так чернильно-черный ворон, рассмешил меня немного,
К мрачноватым его перьям так величие не шло,
“Пусть ты выстрижен неважно, несомненно ты отважный,
С темным Вороном посланье Ночи мертвенной пришло –
С кем послание с Плутона темной Ночью мне пришло” –
        Ворон каркнул: “ВСЕ ПРОШЛО.”
9:
Очень я обескуражен, гость незваный был так важен,
Наваждение от речи тяжко на душу легло;
И дивлюсь я, вскинув плечи, пока жив род человечий,
Врядли пережил кто встречи в зале дома своего –
Чтобы дичь с главы скульптуры в зале дома твоего
        Возвестила: “Все прошло.”
10:
Ворон с видом балагура возвышался на скульптуре,
Смысловое изреченье я услышал от него.
Ничего он не прибавил, своих перьев не поправил,
Сколько уж друзей, вскричал я, прежде в мир иной ушло –
На рассвете расставанье, друг ли не друг – все одно”
        Вновь рек Ворон: “ВСЕ ПРОШЛО.”
11:
Был, конечно я взволнован тем, что громко крикнул Ворон,
Безусловно, очень скромен был запасник слов его.
Знать, в тоске хозяин птицы, по пятам несчастье мчится,
Траур, боль и безнадежность были спутники его, 
Чтоб случилось даже птице заучить: важней всего
        Никогда – и Все прошло.
12:
Чтоб от слов тех не свихнуться, я пытался улыбнуться,
Ближе к гостю сел я в кресло, чтобы наблюдать его;
Средь подушек разместился. Я восстановить решился,
Шаг за шагом всю цепочку, что со мной произошло,
И зачем из преисподней ко мне гостя занесло,
        Чтобы каркать “Все прошло.”

13:
Гость поразмышлять заставил, я ни слова не прибавил
К крику птицы; словно спицей глаз вороний жег нутро;
Сколь не морщил лоб свой гладкий, не приблизился к разгадке.
На подушечку на бархат свет высвечивал пятно,
Этот мрачно-синий бархат, света злобное пятно,
         Не прилечь ей, Все прошло!
14:
Атмосферы уплотненье, аромат как от кажденья,
И как будто Серафимы залетели сквозь стекло.
Тут я понял, Царь Небесный таким образом чудесным
Дал мне время скинуть бремя, чтоб страдание ушло;
Чтоб забвение Леноры мне с раскаяньем пришло!
         Ворон рек мне “ВСЕ ПРОШЛО.”
15:
“Птица ль, сатана -- посланник, ты был прислан иль изгнанник,
И по случаю со штормом к нам на берег занесло,
Бит снаружи, сам бесстрашен, на безлюдном бреге нашем
Говори – в дом наваждений ты явился мне назло –
Исцеленье в Галлааде* будет нам, да Бога ради, не молчи ты мне назло!”
        Ворон снова “ВСЕ ПРОШЛО.”
16:
“Птица ль,сатана – посланник, ты мне прислан иль изгнанник,
Тебя Небом заклинаю, нашей верой в Божество –
Та душа, что одинока, попадя в Айденн** высОко
Будет с ангельской Ленорой, в чьей душе всегда светло –
С несравненною Ленорой, в чьей душе всегда светло.
        Ворон снова: “ВСЕ ПРОШЛО.”
17:
“Прочь назойливая птица, не пора ли воротиться –
Вам в шторма и в Ночь Плутона – время самое пришло!
Ни пера из оперений, ни душевных наставлений!
Пусть со мной мои потери, моя статуя у двери, двери дома моего
Острый клюв Ваш вон из сердца, все, покиньте бюст и дверцы”
         Подтвердил он: «ВСЕ ПРОШЛО».
18:
Ворон все не улетает, все над дверью восседает
Прям на темени Паллады в зале дома моего;
Мрачный взгляд меня буравит, им похоже демон правит.
Светит лампа, тень от птицы в зале дома моего,
Как душе освободиться и от тени и от птицы,
        Пусть восстанет -ВСЕ ПРОШЛО!

   часть15:  *Галлаад область при Иордане, где крестил Иоанн Предтеча               
   часть16: **Айденн (Эдем) – Рай (поэтично)


Edgar Allan Poe 1809-1849
                The Raven (published in 1845)
Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,   -1
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore—
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door—
“’Tis some visitor,” I muttered, “tapping at my chamber door—
               Only this and nothing more.”
Ah, distinctly I remember it was in the bleak December;
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow;—vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow—sorrow for the lost Lenore—
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore—
               Nameless here for evermore.
And the silken, sad, uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me—filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating,
“’Tis some visitor entreating entrance at my chamber door—
Some late visitor entreating entrance at my chamber door;—
               This it is and nothing more.”
Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
“Sir,” said I, “or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you”—here I opened wide the door;—
               Darkness there and nothing more.
Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,  -5
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, “Lenore?”
This I whispered, and an echo murmured back the word, “Lenore!”—
               Merely this and nothing more.
Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.
“Surely,” said I, “surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore—
Let my heart be still a moment and this mystery explore;—
               ’Tis the wind and nothing more!”
Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately Raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door—
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door—
               Perched, and sat, and nothing more.
Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
“Though thy crest be shorn and shaven, thou,” I said, “art sure no craven,
Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore—
Tell me what thy lordly name is on the Night’s Plutonian shore!”
               Quoth the Raven “Nevermore.”
Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, “Lenore?”
This I whispered, and an echo murmured back the word, “Lenore!”—
               Merely this and nothing more.
Back into the chamber turning, all my soul within me burning,   -10
Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.
“Surely,” said I, “surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore—
Let my heart be still a moment and this mystery explore;—
               ’Tis the wind and nothing more!”
Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately Raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door—
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door—
               Perched, and sat, and nothing more.
Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
“Though thy crest be shorn and shaven, thou,” I said, “art sure no craven,
Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore—
Tell me what thy lordly name is on the Night’s Plutonian shore!”
               Quoth the Raven “Nevermore.”
This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom’s core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion’s velvet lining that the lamp-light gloated o’er,
But whose velvet violet lining with the lamp-light gloating o'er,
               She shall press, ah, nevermore!
Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by Seraphim whose foot-falls tinkled on the tufted floor.
“Wretch,” I cried, “thy God hath lent thee—by these angels he hath sent thee
Respite—respite and nepenthe, from thy memories of Lenore;
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!”
               Quoth the Raven “Nevermore.”
“Prophet!” said I, “thing of evil!—prophet still, if bird or devil!—    -15
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted—
On this home by Horror haunted—tell me truly, I implore—
Is there—is there balm in Gilead?—tell me—tell me, I implore!”
               Quoth the Raven “Nevermore.”
“Prophet!” said I, “thing of evil—prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us—by that God we both adore—
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore—
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore.”
               Quoth the Raven “Nevermore.”
“Be that word our sign in parting, bird or fiend!” I shrieked, upstarting—
“Get thee back into the tempest and the Night’s Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken!—quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!”
               Quoth the Raven “Nevermore.”
And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting    -18
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon’s that is dreaming,
And the lamp-light o’er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
               Shall be lifted—nevermore!