Шнитке, Орфей и Эвридика

Шнитке, Орфей и Эвридика

Проезжала мимо Валентиновки и пронзило: Шнитке! Разумеется, Шнитке!

Его подготовленное фортепиано и моя Эвридика нашли друг друга. Его процесс умерщвления звука резонтирует с тем, что происходит в стихотворении.

В Concerto Grosso №1 Шнитке использует прием препарированного фортепиано, подготовленного путем размещения монет между струн.

Монета убивает обертоны. Струна больше не может петь, она не дает долгого, теплого звука. Вместо 'живого' тона получается сухой, металлический стук.

Монеты Харона на глазах Эвридики действуют точно так же, как монеты на струнах рояля. Они гасят вибрацию жизни, оставляя только 'прямые, строгие границы'.

Прелюдия Шнитке звучит как сломанная детская музыкальная шкатулка или старые часы.

'Пролог' и 'Константа' описывают именно этот процесс превращения человека в механизм. Препарированное фортепиано - это звук Вечности, которая длит, но не живет.

Драма Concerto Grosso построена на полистилистике - столкновении барочной красоты (скрипки) и современного распада (препарированный рояль).

Орфей - скрипка - защищает право звука длиться и затухать естественно.

Эвридика - не душа,  а формула забвенья, не поет, а лишь звенит - препарированный музыкальный инструмент. У него нет певучести, только удар и быстрое затихание.

Шнитке препарировал рояль монетой, чтобы показать смерть культуры и чувства. Эвридика препарирована интегралом и медной бляшкой, чтобы показать победу энтропийного холода над хаосом жизни.

Препарированный рояль - это уже не музыкальный инструмент, это - гроб для звука, в котором лежит Совершенная Неверность.

;;;;Пролог

Трава примята. Холод. Интеграл -
Змеиный зуб вонзился в плоть, как в точку.
Мир дрогнул, сбился, выцвел и пропал,
Свернувшись в черно-белую цепочку.

Яд - не огонь. Он - вязкий абсолют,
Вливающий порядок в сеть сосудов.
Секунды жизни больше не бегут,
А застывают грудой изумрудов.

Внизу, где тишь, служители теней
Уже готовят форму для огранки.
Их пальцы - сталь, но сталь всего верней,
Когда смывают грязь с людской изнанки.

Снимают цвет. Стирают теплый тон.
Здесь плоть — лишь воск для слепка идеала.
На плечи мне набросили хитон —
Бесшовный саван белого металла.

Две медных бляшки — плата за покой —
Легли на веки, погасив зеницы.
Чтоб я не видела любви своей земной,
А лишь прямые, строгие границы.

Харон кивнул. Взял плату с мертвых рук.
Ладья не плыла — чертежом скользила.
Смолкал в груди неровный, лишний звук,
Во мне рождалась ледяная сила.

Вода в реке — как черное стекло,
Ни ряби, ни волны - одна поверхность.
Всё, что болело, пело и цвело,
Сменила...
Совершенная
Неверность.

___


Прими её. Она ещё тепла,
Полна тревог и сбивчивого ритма.
В ней - хаос, уголь, сажа от костра,
В ней сбой дают законы алгоритма.

Мы смыли цвет. Мы смыли соль и пот —
Осадок чувств, ненужную погрешность.
Пусть эта ересь в Лету утечет,
Взамен мы дарим мраморную внешность.

На ней хитон. Без швов и без изъяна,
Скрывает дрожь, что свойственна живому.
Нет сквозняков - лишь плоскость океана,
Сведенного к застывшему объему.

Клади кружки. Тяжелый, мертвый груз.
Лиши зрачки и памяти, и света.
Из всех земных, непрочных, влажных уз
Верней всего - чеканная монета.

Мы вычли страх, надежду боль и смех,
Всё лишнее, что мучило и жгло.
В ней больше нет ни пятен, ни прорех —
Лишь гладкое, холодное число.

Смотри, Харон: не женщина — кристалл.
Очищена от пола и от рока.
Я вычел жизнь. Я формулу создал.
Теперь она...
Часть вечного
Потока.


Эвридика

Иссякла плоть. Осталась только схема,
Прозрачный штрих в покое ледяном.
Зачем, Орфей, ты рушишь теорему,
Врываясь в смерть встревоженным пятном?

Я - не душа. Я - формула забвенья,
Бесцветный блеск, скользящий в пустоте.
Твоя любовь — нелепое движенье,
Ошибочный мазок на чистоте.

Здесь нет имён. И времени не стало.
Укус змеи был выходом в зенит:
Я превратилась в грани кристалла,
Который не поет и лишь звенит.

Не воскрешай. Твой мир - лишь вероятность,
Случайный шум в системе высоты.
Я - Абсолют. Великая обратность
Той точке, где...
ещё
хлопочешь
ты.

Орфей

Пусть ты - предел. Закон застывших льдин.
Но мертв покой, где невозможен сбой.
Я - Хаос. Я - велик и я - один,
Кто смеет спорить с вечной пустотой!

Ты говоришь: ошибка, грязь, пятно?
Но жизнь и есть погрешность в уравненье!
Вселенной быть живой разрешено
Лишь там, где есть неверное движенье.

Я разобью твой ледяной чертог.
Мне не нужна гармония без боли.
Я - тот аккорд, что в ноты лечь не смог,
Мятежный всплеск твоей застывшей воли.

Считай меня ошибкой в чертеже,
Ненужной бурей на полях покоя.
Твой мир застыл в холодном витраже,
А жизнь...
Всегда -
Последствие сбоя.



Константа

Движение — лишь сбой в координатах,
Вибрация натянутой струны.
В моих стерильных, ледяных палатах
Ни звука нет. Ни света. Ни вины.

Я не итог. Не финиш. Не граница.
Я не ношу ни масок, ни косы.
Я — белый фон. Я — чистая страница,
Где стёрты все значенья и часы.

Ваш шумный мир — лишь трение и трепет,
Попытка Хаоса принять свой вид.
А я — покой, что этот хаос крепит.
Фундамент. Аксиома. Монолит.

Не жди суда. Весы давно разбиты.
Погрешность Жизни сводится к нулю.
Все формулы в итоге мной открыты,
Я всех — люблю? Нет.
Я всех
Длю.

Я — энтропии выверенный вектор.
Немая тьма. Отсутствие помех.
Я — Идеал. Я — Совершенный Спектр,
Вместивший всё.
Поглотивший
Всех.

Вдох — это долг. А выдох — возвращенье.
В баланс, где нет ни «завтра», ни «вчера».
Есть только Я.
И вечное вращенье
Застывшего
В безмолвии
Пера.