Время белой сирени

 ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 7.

 Встречи Ладомиры и Арнвальда продолжались. Каждый вечер, когда солнце клонилось к лесу, Ладомира бежала к озеру, и он ждал её. Но что-то изменилось в его взгляде и прикосновениях. Его взгляд, прежде такой ясный и жадный до каждого её движения, теперь часто ускользал куда-то вдаль, за её плечо, к тёмной воде, или  к вершинам сосен. Его синие глаза, прежде похожие на летнее небо, стали цветом зимнего льда на лесном озере — красивые, ясные, но не пропускающие к себе внутрь. Ладомира ловила себя на том, что пытается пробиться к нему, вернуть ту лёгкость. Она говорила больше, смеялась громче, касалась его руки, стараясь поймать его внимание. Но он словно отступал на шаг, в свою крепость из молчания. Иногда, в редкие мгновения, когда он думал, что она не видит, она ловила на его лице выражение такой невыносимой муки, что сердце её сжималось. Но стоило ей встретиться с ним взглядом, как ставни захлопывались. Его лицо, вновь, становилось вежливой, отстранённой маской воина. Ладомира не понимала, что его холодность была не обидой, а броней. Броней человека, который, полюбив, вдруг, с жестокой ясностью увидел пропасть, на краю которой они стояли. И теперь он отступал вглубь себя, готовясь к прыжку, или  падению.
Утро выдалось прозрачным и тихим, словно сама земля затаила дыхание. Ладомира вышла на крыльцо, босая, с распущенными волосами, и просто стояла, вдыхая запах утренней свежести. День обещал быть ясным, но сердце её с самого пробуждения было неспокойно. Она уже собиралась вернуться в горницу, как услышала знакомое, мягкое хлопанье крыльев. Ладомира подняла голову, и замерла. Над теремом кружила голубка. Она описала круг и опустилась прямо на перила крыльца, важно переступая лапками, будто знала, что её здесь ждут. К лапке был привязан тонкий ремешок с дощечкой. Сердце Ладомиры сжалось.
- От Констана….
Руки стали непослушными. Она осторожно сняла весточку, погладила птицу по теплой груди. Голубка тихо ворковала, доверчиво склонив головку. Ладомира развернула дощечку. Строчки были вырезаны ровно и уверенно.
«Возвращаемся.
Путь был долгим, но удачным.
Скоро наша встреча, Ладомира».
Эти слова будто опустились ей на грудь тяжёлым камнем. Ладомира присела на скамью возле стены. Голубка всё ещё сидела рядом, покачиваясь, словно, ждала ответа. Девушка прижала дощечку к груди, закрыла глаза. Перед внутренним взором вспыхнуло озеро в тумане, мускулистое загорелое тело,  бездонный взгляд, поцелуй, от которого исчез весь мир.
— Возвращается… — тихо сказала она, уже не зная, что делать.
Голубка, не дождавшись ответа, вспорхнула, сделала круг над двором, и улетела, унося с собой утреннюю тишину. А Ладомира осталась сидеть, глядя на восток, где солнце медленно начинало свой путь. Её сердце всё сильнее разрывалось между тем, что должно быть, и тем, что стало, слишком, настоящим.
Арнвальду Ладомира решила об этом не рассказывать, и сегодня их встреча была короткой, почти безмолвной. Оба были задумчивы, даже поцелуй был торопливым. Но на следующую встречу они все же договорились.
Арнвальд возвращался в становище не видя тропы. Всё вокруг казалось чужим, беззвучным. Перед глазами стоял образ Ладомиры, её последний тревожный взгляд. Вдруг, он услышал лязг металла, рвущий вечерний покой, и хриплые гневные крики. Арнвальд замер,  потом рванул вперёд. Там, в пыльном мареве, под багровым отсветом угасающей зари, метались четыре фигуры. Вигго и Аскольд отчаянно бились на мечах против Эйрика и Хальвара. Могучий Вигго, как медведь рубил тяжелым мечом, в ответ на удары Эйрика . Быстрый Аскольд ястребком метался, отбивая атаки Хальвара. Арнвальд понял, что это настоящий бой, а не обычная потасовка, и не игра. В глазах Эйрика плясали огоньки злости, а Хальвар, молчаливый великан, бил с тупой, сокрушительной силой, стремясь не оттеснить, а сломать.  Это был бой на поражение. На земле уже алели брызги крови  с рассечённой брови Аскольда, и с разбитой кулаком губы Эйрика.
— Предатели! — хрипел Вигго, отбивая удар Эйрика
Арнвальд не закричал. Не потребовал остановиться. Он действовал, как действует молния — внезапно и неотвратимо. Он, не раздумывая, влетел в эпицентр. Его движения были резки и точны. Он вклинился между Вигго и Эйриком, приняв удар их клинков на перекрестье собственного меча, который оказался в его руке быстрее мысли. Сильным движением он развёл враждующие стороны. На миг воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым, свистящим дыханием бойцов.
- Остановитесь! - Его голос, низкий и сдавленный прозвучал, как удар бича.
Но было поздно. Из-за большого дома вышел Яровит. Он шёл неспешно, тяжело ступая по земле, и его присутствие остудило пыл всех, как ледяная вода. Лицо Яровита было подобно высеченной из гранита маске, но глаза, маленькие и пронзительные, горели холодным огнём. Он обвёл взглядом всю пятерку, остановившись на сыне.
— Драка? — спросил Яровит тихо, но так, что слова упали в мертвую тишину, как огромные камни. — Между своими? Накануне великих дел?
Вигго, пылая, шагнул вперёд, и хотел что-то сказать.
— Молчать! — взревел Яровит, и Вигго отпрянул, будто от удара. Взгляд старейшины пригвоздил его к месту. Потом перешёл на Хальвара и Эйрика. — Вы! Прочь с глаз моих! До утра! Чтобы, духу вашего здесь не было!
Те, опустив головы, попятились и скрылись за постройками. Яровит посмотрел на Вигго и Аскольда.
— А вы — на дальнюю заставу! Сейчас! Остудить буйные головы!
Когда они ушли, остались только отец и сын. Вечерний ветерок показался Арнвальду совсем не приятным.
— А ты, — Яровит медленно подошёл вплотную к Арнвальду, он был ниже сына, но казался сейчас давящей глыбой. — Пойдём!
Он развернулся и пошёл к своему дому. Арнвальд, сжав челюсти, последовал за ним. В горнице пахло дымом, кожей и властью. Яровит  стоял спиной к очагу.
— Сказывают, — начал он без предисловий, и каждое слово падало, как увесистая гиря, — будто сын мой, будущий зять Велеслава, тайком бегает к дочери Светогора. К Ладомире. Это правда?
У Арнвальда округлились глаза от недоумения. Он вздрогнул от этой новости.
- Зять?! – он попытался возразить отцу.
- Молчи! – гремел Яровит. – И отвечай!
Арнвальд встретился с ним взглядом. Лгать было бесполезно. Донос был точен.
 — Правда.
Яровит не дрогнул. Лишь веко его дернулось.
— Знаешь, что своим легкомыслием ты рушишь?  Ты рушишь союз двух сильнейших Родов. Ты плюёшь в лицо Велеславу, с которым мы уже сговорились. Ты ставишь под удар всё, ради чего… — он запнулся, но Арнвальд уловил жесткую, стальную ноту в его голосе, — ради чего было пролито столько крови.
Арнвальд молчал. Всё, что он мог сказать, взорвалось бы обвинением против него.
— Ты думаешь, ты стал взрослый? Воин? — Яровит усмехнулся, и в этой усмешке было что-то страшное. — Взрослый — тот, кто несёт груз своего Рода. А ты носишь в себе только похоть.
Он сделал шаг вперёд. И прежде, чем Арнвальд успел что-либо понять, рука отца, тяжёлая и жёсткая, как дубина, со всей силы ударила его по лицу. Удар был не просто болезненным. Он был унизительным. Таким, каким бьют мальчишек, забывших послушание. Арнвальда качнуло, в глазах помутнело, на губах выступила солёная капля крови. Но он не издал звука. Он впился взглядом в пол, чувствуя, как жжёт не щеку, а всю его честь.
— Это — за глупость, — прошипел Яровит, дыша ему в лицо. — За то, что позволил себя выследить. А теперь слушай! Ни шагу к ней! Ни взгляда в её сторону! Ты будешь обручён со Снежаной. И будешь ей верным мужем. Или… — он сделал паузу, и в воздухе повисла невысказанная угроза, страшнее любой расправы, — или твоя Ладомира познает такую беду, от которой её сегодняшние печали покажутся детской забавой. Велеслав не потерпит помех. А я… я не потерплю ослушания. Понял?! С Лучезаром сам решу, если, вдруг, Велеслав догодается.
Арнвальд медленно поднял голову. В его бездонных глазах, в которых тонула Ладомира, теперь не было ничего. Ни гнева, ни боли. Пустота.
— Понял.
— А теперь пошел вон! — бросил Яровит, отворачиваясь к очагу.
Арнвальд вышел. Щека еще сильно горела от удара, но внутри был лютый, абсолютный холод. Отныне, он знал правила игры. И цена непослушания,  не его смерть, а жизнь Ладомиры. Он направился прямо в конюшню, оседлал Скадира и, не глядя по сторонам, направился на дальнюю заставу. Ночь выдалась глухой, но дорога знакома. Мысль билась, как пойманная птица: «Хальвар и Эйрик. Но зачем? Что обещал им отец?»
Дальняя застава была не крепостью, а срубом, где несли дозор. У низкого, почти потухшего костра сидели Вигго и Аскольд. Увидев всадника, они вскочили, хватаясь за оружие, но узнав Арнвальда, замерли. В свете углей он видел их лица: Вигго — всё ещё пылающее обидой, Аскольда — напряжённое и усталое.
— Дружина, — глухо произнёс Арнвальд, спешиваясь. Он не стал подходить к огню, остался в тени. На его лице была отчётливо видна красная полоса и вздувающаяся скула — клеймо отцовского гнева. Вигго, всегда прямой и горячий, ахнул, и в его глазах вспыхнула ярость, чистая и преданная, какая бывает только у того, кто на самом деле готов в огонь и в воду  за своим товарищем.
— Отец поднял на тебя руку? – спросил он в изумлении.
— Руку он поднимал на ослушника, а не на воина, — холодно отрезал Арнвальд, отмахиваясь от сочувствия. — Не в этом дело. Говорите. Что услышали? И, главное,  как звучали их слова?
Вигго, всегда более сдержанный и наблюдательный, обменялся взглядом с Аскольдом, и начал первым, тихо и чётко:
— После тренировки у реки, Хальвар и Эйрик задержались у кузни. Я вернулся за забытым топором. Они стояли за углом и говорили с Яровитом. Эйрик говорил: «Твой сын не в себе. Видели, как он в сумерках мчится к озеру, а там его ждёт та, из рода Светогора. Это не к добру». Хальвар тогда добавил, глухо так: «Он ослеплён.  Надо его образумить, пока не поздно».
— «Образумить», — с горькой, беззвучной усмешкой повторил Арнвальд.
— Яровит спросил: «Вы уверены?». Хальвар поклялся жизнью и мечом. Потом Яровит кивнул и сказал: «Ценю вашу преданность».
Вигго не выдержал, плюнул, от его плевка потух один уголёк из костра.
— Преданность! Подслушивать, да языком чесать! Мы же… мы почти, как братья все были! Что их сломало? Чего они хотят?
— Вот это и есть главное, — холодно сказал Арнвальд. Его взгляд, казалось, просверливал темноту. — Что сломало? И чего хотят? Может, отец посулил им камеларского золота и самоцветов, и приставил следить за мной на пороге великих дел? – Арнвальд говорил так, что казалось он задает вопросы сам себе. Вигго и Аскольд переглянулись.
- Вы же ничего не ведаете, - продолжал тихим голосом Арнвальд, - я, почти уже зять Велеслава, отец меня женит на Снежане, они с Велеславом сговорились.
- А Ладомира? – спросил Аскольд.
- Ладомира…, - Арнвальд, запнулся, - а что Ладомира, - после предательства товарищей, он не знал, кому можно доверять, - пусть живет себе, жила же, как-то до меня.
- Но ты ведь её любишь, - осторожно сказал Вигго, не веря своим ушам.
- Полюблю Снежану, чем она хуже, девка красивая, румяная, дородная. Дочь Старейшины. Чем мне не пара?
- Ты же её не знаешь, и даже не видел? – спросил Вигго.
- Видел мЕльком, один раз, - Арнвальд сам не верил в то, что говорил. Он, вдруг, сделался надменным. В нем проснулась обида на Ладомиру, обида на весь мир,  что снова забирает у него любовь, как, когда-то забрал мать, Арнвальд был еще совсем ребенком, когда его мать погибла. Сейчас ему так её не хватало, её нежных ласковых рук, где он был всегда в безопасности, где всё казалось легко и просто -  Ладомира меня обманула, она помолвлена…,  - сказал после недолгого молчания.
- Делааа, - присвистнул Аскольд.
- Но все равно я должен знать, что заставило Хальвара и Эйрика пойти на предательство. Вы со мной?
Все трое скрестили мечи, в знак вечной дружбы.

Ладомира пришла раньше условленного часа.  Она ждала, прислушиваясь к каждому шороху, каждому хрусту ветки в лесу. В груди стучало нетерпение, смешанное с тревогой. Но время шло, а его всё не было. Не слышно было топота копыт Скадира, не было тени, отделяющейся от стволов сосен. Холодный ужас начал подползать к сердцу. И тогда она услышала шаги.  Стремительные, уверенные, и не похожие на поступь Арнвальда. Она обернулась, и из-за деревьев вышел Хальвар.
— Ладомира, — произнёс он глухо, и его голос прозвучал грубо на фоне вечерней тишины.
— Хальвар? — удивилась она, делая шаг назад, к воде. — Что ты здесь… Где Арнвальд?
Хальвар сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её.
— Он не придёт.
Эти простые слова были для Ладомиры, как удар обухом по голове. Воздух вырвался из её лёгких.
— Что? Почему? Что случилось?
— Ничего не случилось. Он больше… не придёт, — Хальвар говорил медленно, будто проговаривал заученную, неудобную речь. Его  пристальный взгляд, который скользил по девушке, задерживаясь на распущенных волосах, на губах, на груди, был новым, чужим и оттого вдвойне пугающим.
— Он сам тебе это сказал? — выдохнула Ладомира, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Неважно, кто сказал. Важно, что это правда. Ты напрасно его ждёшь, — Хальвар сделал ещё шаг, сокращая дистанцию. — Он выбрал свой путь. А ты… ты здесь одна. Такая, как ты не должна быть одна. - Он протянул ей руку, - Пойдем, я провожу тебя.
В его зеленоватых глазах горел грубый, неотёсанный огонь обладания. Он видел  её одинокой, уязвимой, желанной. И в этой жажде был весь ужас его предательства. Он донёс, чтобы убрать Арнвальда со своей дороги. Чтобы занять его место здесь, в лунном свете у озера.
- Про какой путь ты говоришь? – Ладомира чувствовала, как слезы подступают, верить словам Хальвара очень не хотелось. Ладомира отпрянула, как от гадюки. Вся её нежность, всё трепетное ожидание превратилось в ледяной комок отвращения и ярости, - Не подходи ко мне, — прошипела она, и в её тихом голосе зазвенела сталь, унаследованная от воинов-предков. — Ты солгал. Он бы никогда не послал тебя сюда.
Хальвар смутился. Его уверенность дала трещину. Он не ожидал такого напора.
- Ты же ничего не знаешь, глупая, - пытаясь изобразить улыбку, произнес Хальвар.
- Так расскажи мне, - потребовала Лада.
Хальвар отрицательно помотал головой, и приблизился еще на один шаг к ней.
 — Если ты тронешь меня, он убьёт тебя. А если он не убьёт, то я сама справлюсь! Теперь, убирайся! И передай Арнвальду, что я ждала. И буду ждать всегда…
Она повернулась к нему спиной, демонстративно глядя на озеро, всем видом показывая, что он для неё пустое место, жалкое существо. Это было опаснее любого оружия. Унижение заставило кровь прилить к его лицу. Он простоял ещё несколько тяжёлых секунд, обдумывая свои действия:
- Да, что ты в нем нашла, ты совсем о нем ничего не знаешь, и не пара ты ему, - Хальвар почти сорвался на крик.
- Уходи, - не оборачиваясь сказала Ладомира.
- Я уйду, но ты пожалеешь об этом вечере, и этом разговоре.
Ладомира не обернулась, пока звук его шагов не затих вдали. Только тогда она позволила себе содрогнуться. Она обхватила себя руками, две крупные слезинки катились по ее щекам. После того, как шаги Хальвара растворились в ночном лесу, наступила тишина. Но это была не та, благодатная тишина ожидания, а густая, давящая, зловещая. Ладомира стояла неподвижно, и казалось, что холод, подкравшийся от воды, проник под кожу, в кости, в самую глубь сердца.  Следом накатила волна всепоглощающего неведения. Что значит «он не придёт»? Что скрывается за ухмылкой Хальвара и его жадным взглядом? Её ум, острый и отточенный тревогами последних дней, принялся лихорадочно работать, выстраивая и руша самые страшные догадки. А, может, Хальвар сказал правду, и Арнвальд выбрал свой путь, но уже без нее? -  шептал  предательский голосок в глубине души. Эта мысль была подобна тухлому яйцу, тошнотворной и отравляющей. Она тут же отшвырнула её, но осадок остался горький. Она ловила себя на том, что шепчет его имя в пустоту, словно заклинание: «Арнвальд… Арнвальд…», но ночь не отвечала, только вода равнодушно плескалась у ног. Место их тайных встреч, где воздух был напоён запахом сирени и обещаний, в миг стало чужим. Лунная дорожка на воде казалась теперь не серебряным путём, а  безжизненным лезвием, разрезавшим тёмное зеркало. Даже звёзды, обычно такие близкие и понимающие, смотрели на неё отстранённо и холодно, как мелкие, бесчувственные осколки льда. Тело её вспоминало. Вспоминало тепло его рук, твёрдые мышцы под ладонями, вкус его губ. И от этого контраста между памятью и  пустотой становилось невыносимо. В горле стоял ком, мешающий дышать, а в груди, под рёбрами, будто осела тяжёлая, неотёсанная глыба. Она чувствовала себя обманутой дважды: жестокой судьбой и этим внезапным, гнетущим молчанием.  Она не знала, сколько прошло времени, может, мгновение, а может, вся вечность. Наконец, ноги, онемевшие от неподвижности и холода, дрогнули. Разум, уставший от хаотичного метания, выдал простое, ясное решение: здесь его больше не будет никогда. Это осознание пришло не как новая боль, а как горькое, отрезвляющее лекарство. Слёз больше не было. Она медленно пошла прочь от озера. Каждый шаг давался с усилием, будто она тащила за собой невидимые кандалы. Но в самой глубине, под всеми слоями страха, ярости и отчаяния, тлела одна маленькая, несгибаемая надежда. «Я буду ждать его всегда». Она сказала это Хальвару. И теперь говорила себе. Пусть не сегодня. Пусть не завтра. Но она будет ждать. И искать правду. Потому что поверить в предательство Арнвальда, хуже любого ночного холода у чужого озера.