Опинци 1941

Из воспоминаний Людмилы Константиновны, записанных со слов её матери Василисы Семёновны.
Это было не в кино, реальный случай у нашего дома. Помню тот день, как будто он вчера. Я проснулась, отца не было, а мама и дед смотрели в окно и не разговаривали. Когда отец вернулся, дед и мама побежали встречать его во двор и о чём-то недолго говорили, я тоже выбежала, но мама меня резко осадила и приказала быстро идти в дом. Я молча наблюдала за всем происходящим из окна – мама бегала и загоняла кур в сарай, загнала телёнка и корову в стойло, почему-то привязала Шарика на цепь покороче. Деда с отцом тоже суетились, распрягли лошадь и отвели в дальний сарай, а подводу и конскую сбрую затянули за дом и там спрятали под старый стог сена. Я бегала от окна к окну — пыль на просёлочной дороге, лежавшая толстым, ленивым слоем, вдруг взбаламутилась и поднялась до самого неба сплошной бело-серой пеленой с непонятным нарастающим шумом, напоминавшим и рычание, и жуткий треск, и стрельбу. Мимо нашего дома с грохотом проносилась колонна чёрных мотоциклов, они рычали и хрипели как огромные бешеные собаки, которых давно не кормили. Такого количества мотоциклов я никогда не видела. Они ехали отовсюду: по главному тракту, по проселку к мельнице, по узкой тропке через колхозный сад. Я, восьмигодовалая, прилипла к окну, забыв про страх, любопытство брало верх. Единый рёв двигателей грохочущего железа невозможно забыть. Но мне было не очень страшно: со мной были папа и мама, деда, они вернулись в хату. Батя рявкнул: «Отойди!» — и сам встал в сенцах, тенью. Мама задёрнула белые занавески на окнах, перекрестилась. Деда сидел за столом, будто окаменел, — руки на колени положил, ссутулился.
Мотоциклы ехали и ехали, не останавливаясь, заполняя всё пространство громким треском, похожим на взрывы хлопушек или стрельбу. Из-за пыли практически ничего не было видно, пока один не оторвался от этой своры железных машин и не подкатил прямо к нашему плетню. Мотор зарычал, кашлянул и затих. Молодой солдат, черный от загара и машинной копоти, щурился на солнце. Снял шлем, вытер лоб рукавом, в глазах пустота и усталость. Пыль стала оседать. Деда, закряхтел, поднимаясь со стула, и медленно вышел на крыльцо. Стоял, не кланяясь, руки держал за спиной. Ждал.

Пыль постепенно рассеивалась. Я удивлённо разглядывала солдатскую обувь, — на сапоги и ботинки не похожи, на лапти тоже. На пыльных ногах болтались какие-то деревянные плашки, похожие на сандалии, привязанные к голенищам грязными веревками. Сандалии, да только нечеловеческие, будто обрезанные лыжи. Они цокали по железу педалей, стучали по земле, когда шли. Я тогда подумала: неужели летом на лыжах можно кататься? Это потом, будучи взрослой, я узнала, что деревянные сандалии — опинци, румынская крестьянская обувь бедняков.
Один из них заговорил на своем, непонятном гортанном мне языке. Переводчик, щуплый человечек в очках, слез с коляски и перевел голосом, лишенным всякого тона:
— Старик, далеко до Москвы?
Тишина наступила такая, что слышно было, как куры в курятнике квохчут. Из будки вылез Шарик, но поймал взгляд деда и, гремя цепью, залез в будку. Деда медленно поднял голову. Он посмотрел прямо на того мотоциклиста, будто меряя его с ног до головы — и эту запыленную форму, и усталость на лице, и эти деревянные лыжи на ногах.
Ответил тихо, ровно, по-хозяйски, будто заблудившемуся соседу пояснял дорогу до соседней деревни:
— До вечера доедете.
Переводчик буркнул что-то солдату. Тот хотел ещё что-то спросить, потом махнул рукой и надел шлем. Завел мотоцикл, тот несколько раз зарычал и рванул с места догонять своих. А дед так и стоял на крыльце, провожая взглядом, пока облако пыли снова не поглотило дорогу и последний мотоцикл.
Только когда звук мотора полностью растворился в жаре, он вошел в избу и тяжело опустился на лавку.
— Ну что ж, — выдохнул он, глядя на красный угол, где висела икона. — Поехали, значит. Довелось повоевать с румынами в 1919 г. в Бессарабии. Теперь они на Москву собрались.
Мама рассказывала, что в тех словах деда не было ни злобы, ни хвастовства. Была простая, мужицкая уверенность. Он мерил дорогу на Москву своей крестьянской, вековой меркой. Меркой, которая знает, что путь, начатый на деревянных подошвах, на чужой земле, к добру не приведет. И что до той столицы, куда они рвались, им — не доехать. Ни до вечера, ни до конца своих дней. Запомнил ли тот мотоциклист лицо молчаливого старика у плетня и осознал ли его короткий, как приговор, ответ? Как бы передать цокот тех деревянных сандалий по июльской пыли всем охотникам за подобными приключениями?