Житейская проблема

Рассказ монаха Игнатия (1959-2022)

Далеко в горах, в занесённом снегом скиту зимовали два монаха - Тимофей и Герасим. Отец Тимофей обитал в сыром и холодном строении из бетонных блоков, в котором некогда жили пастухи и пчеловоды, а ныне размещалась небольшая домовая церковь. Отец Герасим - на расстоянии вержения камня, в сохранившейся после пожара половине старой бревенчатой избушки, вторая часть которой зияла обгоревшей проваленной крышей и мёртвыми глазницами дверных и оконных проёмов.

Фундамент этого ветхого сооружения, сложенный из огромных валунов, говорил о том, что полторы сотни лет назад здесь было жилище исчезнувшего племени черкесов-убыхов, а может быть - по преданию - их языческое капище Золотого Орла - отлитого из чистого золота идола, бесследно пропавшего вместе с этим беспокойным племенем, жившим набегами на торговые караваны и разбоем.

Оба монаха были средних лет и среднего роста и одеты они были типично для монахов: суконный жилет поверх подрясника и на голове суконная скуфейка. Конечно, в храме они облачались по всей форме - ряса, мантия, клобук, но и в этом облачении они ничем не отличались от сотен других монахов. В общем это были "средние" монахи и отличающие их детали внешности не имеют для нас никакого значения.

Существенное их отличие было в другом. Если о. Тимофей был любителем сугубого уединения и тишины, то о. Герасим прибыл в этот отдалённый от монастыря скит поневоле, попав в опалу за некую провинность.
Друг с другом они почти не разговаривали и встречались только на церковной службе, где всё говорится, читается и поётся строго по Уставу.
- Благослови, отец...
- Бог благословит, - вот и весь разговор.

Более общительный по натуре о. Герасим вначале пытался обсуждать с братом какие-то бытовые проблемы, но видя его нерасположенность, умолк, смиряя и порицая себя за "болтливость".

Хозяйство они вели отдельно - да много ли нужно монаху - у каждого были свои продукты и свои дрова, а вода - общая - из ручья.
Отец Герасим пёк лепёшки без дрожжей, прямо на раскалённой печке-буржуйке, здесь же варил крупу, добавляя в котелок во время поста грибы, а в прочее время - рыбные консервы.

Примерно так же питался и о. Тимофей. В предпраздничные дни на столах отшельников красовалось "утешение" - банка сгущённого молока. Если она появлялась не в праздник - это было уже "искушением" и знаменовало упадок сил в духовной брани с невидимым врагом.
Несведущие люди могут подумать: "Ну какие же в отдалённом от мира монашеском скиту искушения и какие искусители?"

Да, на первый взгляд, откуда им тут взяться? Они все там, в городах, в залитых ярким светом и громоподобным рёвом городских блудилищах. А тут тишина, покой, только слышно, как вода плещет на камнях горной реки, да с деревьев падают тяжёлые шапки подтаявшего снега. Ну разве уж совсем мелкие бесы, которых в приличное общество не пускают. Такие обычно в городах ютятся в тишине библиотек, музеев и архивов, а в сельской местности прозябают в чащобах, оврагах и болотах. Народ их ласково называет кикиморами, лешими и водяными. Есть ещё и такое название - "диканький". Одним словом - просто мелкие пакостники.

Но не будем забывать, что в нашем случае могло иметь место языческое капище и остаться недобитая нежить покрупнее.

Дело было так. Шла вторая неделя Великого поста. Молились усердно. Понятно, что монахам хотелось кушать, но простите, выбор блюд в это время был весьма ограничен.

Отец Герасим, в отличие от обыкновения, сварил в котелке несколько картошек и достал из-под топчана запылённую и в жуткой паутине поллитровую банку с маринованными грибами. Крышка банки слегка вздулась, но голодный монах не обратил на это особого внимания. Сотворив молитву, о. Герасим приступил к трапезе. Видимо, молитва и спасла ему жизнь, потому что грибы оказались для него отравой. Предшествующий строгий пост усилил воздействие отравляющих веществ на и так не очень здоровый организм о. Герасима.

Головная боль, невыносимая тошнота, ломота во всём теле, жар - бедному монаху стало очень плохо, он решил, что умирает. Не было сил даже растопить печь. Поставленный градусник только подтвердил его ужасное предположение - температура тела зашкалила за 40 градусов.

"Это конец, - подумал о. Герасим. - Надежда только на Бога".

Он стал на молитву, превозмогая боль, но внезапно ему пришла в голову мысль, что надо перед смертью уладить житейские дела. Он вспомнил про о. Тимофея. В полночный час к нему стучаться было бесполезно, да и не было сил. Единственное, что ещё мог сделать о. Герасим - доползти по вырытой в глубоком снегу траншее до соседнего дома и оставить о. Тимофею записку. При слабом свете керосиновой лампы о. Герасим нашёл клочок бумаги и ручку, долго разминал пальцы, которые скрючились и не хотели держать перо, и корявым дрожащим почерком написал:
"О. Тимофей. Прости... Я умер. Можешь взять мои продукты - они на полке и под кроватью. В книге "Авва Дорофей" мои личные деньги - их тоже возьми себе. Куда девать моё тело - не знаю. Можешь его выбросить. Герасим".

Чуть живой, еле-еле он открыл дверь кельи и пополз по глубокой траншее, которую уже на полметра занесло свежим снегом. Стояла тихая зимняя ночь, ни звука, только иногда порывы ветра приносили новые снежные заряды. Хотелось лечь носом в снег и заснуть. Но всё-таки о. Герасим дополз, барахтаясь в снегу, до дверей дома, которые, конечно, были закрыты изнутри.
- Отец Тимофей, - тихим голосом почти прошептал о. Герасим и сам удивился слабости своего голоса.

У дверей дома стоял чурбан, на котором о. Тимофей обычно колол дрова, и лежал старый ржавый топор. Записка была крепко сжата в кулаке, и о. Герасим едва разжал его. Смахнув снег с чурбана, он положил на него листок бумаги и прижал сверху поленом. Утром о. Тимофей пойдёт за дровами и обнаружит записку.

Дело было сделано. Отец Герасим пополз назад в холодную келью, но холода он не чувствовал - жар не спадал и головная боль тоже. Даже не закрыв толком дверь, он рухнул на топчан: " Да будет, Господи, на всё святая воля Твоя".
Сознание его затуманилось и он провалился в какой-то морок. Что это было - сон или забытьё - сказать трудно.

Утром он проснулся от холода и открыл глаза: "Жив?" Температура спала и голова как будто стала меньше болеть, хотя в теле ещё ощущались слабость и ломота.
- Неужели жив? - подумал он и снова впал в забытьё.

Вновь проснулся о. Герасим от скрипа двери. О. Тимофей, разгребая снег, пытался открыть её и войти, но поскольку уже и в келье на полу лежала горка белой снежной крупы, это удалось ему не сразу.

Открыв дверь, о. Тимофей встал на пороге и напряжённо всматривался в полутьму кельи. Керосиновая лампа давно погасла, а узкое закопченное окошко почти не пропускало света. Наконец он разглядел лежащего на топчане о. Герасима, когда тот приоткрыл глаза и зашевелился. Отец Тимофей вздрогнул всем телом, словно порываясь приблизиться к нему и тут же остановился.
Несколько секунд он стоял молча, переживая случившееся и как бы собираясь с мыслями, а потом повернулся уходя и сказал не то о. Герасиму, не то себе под нос: "И я думал, куда твоё тело девать..."

***
После Пасхи монастырское начальство простило о. Герасима, и он вернулся в свой монастырь. Отец Тимофей прожил в одиночестве полгода, а в конце лета, как снег на голову под боком скита разместился военный лагерь: блиндажи, траншеи, колючая проволока, а хуже всего шум - команды, стрельба, рёв машин. А когда солдатики стали регулярно появляться на скитской территории с разными, иногда им самим не вполне понятными намерениями, о. Тимофей не выдержал: собрал вещи, иконы, храмовую утварь и исчез в неизвестном направлении.

Через полгода в заброшенный скит пришли другие монахи возрождать обитель. Военного лагеря уже не было, но скитское имущество было изрядно попорчено наездами охотников и рыболовов.

Началась новая жизнь скита. На месте убогой кельи о. Герасима был построен деревянный храм. И церковная молитва, и литургия стали совершаться на месте, где когда-то было языческое капище бесследно исчезнувшего племени черкесов-убыхов и где совсем недавно едва не простился с жизнью "средний" монах о. Герасим.

Однако в скиту всё же появилась свежая могила. Один из приехавших монахов на некоторое время остался здесь в уединении. Не прожив на новом месте и нескольких недель, он скончался от инфаркта. Обнаружилось это не сразу. Братия, вернувшись, нашли его холодное тело в молитвенной позе, на коленях в доме, у той самой входной двери, куда ранее пытался стучать больной о. Герасим. Несмотря на то, что после смерти прошло немало дней, тело не было окоченевшим и запаха тления не ощущалось. Пришлось везти тело почившего монаха в город на судмедэкспертизу, а потом обратно в скит по весенней распутице, запрягая лошадей в сани, на которых стоял гроб.
При переправе через горную реку гроб едва не унесло быстрым потоком.
Хотя хлопот с телом было много, всё же удалось похоронить монаха в скиту, неподалёку от места будущей церкви, напротив её алтаря.

Произошло всё это год спустя после приключившегося с о. Герасимом, в те же дни Великого поста. Звали монаха инок Евгений. Ему так понравилось это место, и он так хотел здесь остаться...

Вечная ему память.

На фото: могила в скиту