Спасибо Саша и Паша

В мае я был немного расколот,
Раны ещё не были так хорошо затянуты,
Гематомы только желтели.
Зеркало уже в тот момент дало трещину и первые хрупкие, но острые осколки попали в глаза.
Комната стала мрачней, но ещё не терялась в темноте.
Чему был предан и верен в тот момент было не ясно.
Саша видела, как этот маленький пароход тонул,
Крысы бежали, не забывая съедать последнее зерно в трюме, тонувшее в солёной воде.
Она позвала меня на сбор в квартире —
Куда собралось множество незнакомых для меня людей:
Фотографы, писатели, те, кто пытался мыслить чуть абстрактнее, чем было на самом деле.
Я терялся, трепал остатки волос, натирал виски,
Но всё же пришёл.
Обсуждали концептуальную фотографию.
Девушка с чёрными волосами раскритиковала мои вкусы в кино,
Назвав их тривиальными, что-то про стереотипы.
Да и черт с ними.
Паша сидела рядом и зачем-то со мной говорила.
В этом котловане из слов выстраивались система,
Трещины становились паутиной, не узорами, но подобием формы.
Мне было важно помочь, когда понимал, что себе помочь уже не смогу.
Она прерывала себя, слушала, отчаянно упоминала терапию.
Мне всё равно, но она настаивала.
Была жалость, но не захлёбная.
Слушал и слушал, много говорил в ответ.
Мозг писателя переваривал и страшнее дерьмо.
Досидели до рассвета и вина не хватило на пьянство,
Разъехались на такси,
Все уснули поздно, рано.
С Сашей в выходные уехали к Артёму —
Сидели на диване, смеялись,
Или только мы с Артёмом.
Спустя тринадцать месяцев я забрал контакт специалиста.
Через год месяц двадцать восемь дней оказалось,
Что зеркало уже было разбито, остался только вопрос когда.
Спустя год месяц двадцать восемь дней не было света, но были осколки, которые уже не отражают свет.
Я адаптировал тело к изменениям, но не беспорядок.
Зачем-то написал, получил ужасный ответ.
Что-то про полицию и тебя не ждут.
Безнадежно.
Вышел на Саларьево и разлагался, сидя на бордюре.
Как-то жалко.
Позвонил альтернативному специалисту, рассказал:
— Успокойся, прийди в себя.
Ладно.
Саша и Паша звали пить вино и смотреть какой-то фильм,
Который я не мог понять, потому что мои вкусы были тривиальны.
Я приехал к вечеру и Саша и Паша были в комнате.
Красный забродивший сок тоже был.
Что-то про смирение было,
Что-то про утешение,
Обвинения.
И борьбу.
Не с человеком, но с самим собой.
Стало спокойнее, отчетливей.
Уехал в позднюю ночь и остался курить на кухне.
Примерно через шесть часов уезжать, а меня не отпускала мысль, что всё это, вчерашний день, были слабостью.
Я уже перегруппировался.
Проиграл пару десятков битв, но не войну.
Авангард был разбит, но арьергард приказа бросить позиции не получал:
«Ничего не делать. Стоять и умирать»
Надо остаться на ногах и забрать право сильного.
Нужно действие, а не сдача.
Дело было не в намерении навредить, но в желании показать —
Клыки у меня тоже есть.
Уже не сломался.
Поехал, как открылось метро.
Я не помню, брал ли я что-то с собой, но я уже был зол.
Чтобы меня не встретило, я был к этому готов.
Нужно было остаться.
Нужно было конкретное волевое усилие.
Ни чтобы выиграть, а чтобы сыграть,
И доказать, что защищаться тоже буду.
Право имею, а не просто сдаюсь под натиском, которого и не было, просто казался.
Мне нужно было поставить точку и завершить фазу, чтобы перейти к новой.
Понять, что если люди и сила, то не всё так безнадежно —
Можно дать реальности, абсурду,
Сила, воля, принципы и дело.
Может плана и не было,
Может быть, он был уже устаревшим,
Но сводилось всё к мысли о возможность бороться и идти дальше,
А не раствориться в том, что мне предложили время и мои же выборы.
У меня ушёл один год один месяц двадцать девять дней, чтобы понять.
Не конец, не точка, перевёрнутая страница.
Смена дорожки на той же пластинке
А, скорее, даже обратная сторона.
Длинной сильной рукой дотянулся и впервые тронул в ответ.
Через три часа я уехал за тысячу километров рассматривать костёлы.
Зеркало не было, осколки смелись под ковёр,
Отрезвляюще и неестественно ярко появился свет.
Не ради зла, но ради эго-блага.
Спасибо Саша и Паша.