Над снежной бездной, где звёзды горят, как слёзы

В час, когда даже самые стойкие звёзды
решаются наконец погаснуть,
тьма надевает платье из лилового бархата
и медленно кружится в пустом
танцевальном зале Вселенной.

Тишина в эту ночь — не отсутствие,
а драгоценнейшая субстанция:
жидкое серебро, настоянное
на лепестках забытых клятв,
на вдохе первого человека,
увидевшего море,
на эхе того «прости», что
так и осталось висеть
между двумя не успевшими
соприкоснуться губами.

Она льётся в полуоткрытые
раковины снов,
обволакивает старые уличные фонари,
которым уже давно некого
провожать домой,
и нежно, почти преступно ласково
кладёт ладонь на твой висок —
туда, где ещё прячется
маленький упрямый ребёнок,
не желающий учиться бояться темноты.

Этот ребёнок знает тайну:
в самом сердце безмолвия спит сад.
Не просто сад — хрустальная роща,
где каждое дерево — это
невысказанное «я всё ещё люблю тебя»,
а каждый опадающий лепесток —
последнее «останься», которое
так и не решилось стать словом.

Иногда — реже, чем раз в тысячу жизней —
один такой лепесток
всё-таки срывается.
И пока он падает сквозь тьму,
в нём успевает целиком отразиться
чья-то отдельно
взятая вечность:
запах мокрого после дождя тополя,
тёплый воск первой свечи
на именинном торте,
дрожащая нота скрипки
в заброшенном доме детства,
вкус соли — то ли морской, то ли слёзной,
то ли и той и другой одновременно.

Падающий лепесток не шумит.
Он поёт.
Не звуком — цветом.
Сначала — кричащим ультрамарином
рассвета,
потом — расплавленным
золотом предзакатного часа,
затем — тем самым
невозможным оттенком,
который живёт только на границе
между последним сапфиром ночи
и первым вздохом нового дня.

Пока лепесток летит — время
останавливается.
Пока он летит — ты ещё можешь
переписать последнюю
строчку своей судьбы
тем самым старым пером,
которое давно высохло,
но всё ещё помнит вкус света.

Когда же лепесток наконец
касается земли
(а точнее — чёрного зеркала озера,
в котором спит отражение Бога),
тишина вздрагивает.
Не от боли.
От воспоминания о том,
что она когда-то
тоже умела петь.

И на одно неуловимое мгновение
становится видна
тончайшая серебряная нить,
соединяющая
всё, что уже было,
со всем, что ещё только
собирается стать.Это и есть
та самая точка,
в которой
кончается
и одновременно
начинается чудо.

Или — что гораздо вероятнее —
оба эти события
происходят
вечно
одновременно
внутри
одного-единственного
трепещущего
вдоха.

Над снежною бездной, где
звёзды как слёзы горят,
встаёт мурманская
ночь — ледяная, как яд.
В ней запах гардений,
истлевших в шкатулке из снов,
и тонкая дрожь хрусталиков
в жилах часов.

Ты — призрак в крылатке,
ты — дым от сигары в саду,
ты — тень, что скользит
по паркету, не зная следа.

В глазах твоих — Пушкин,
в губах твоих — Блок и туман,
в дыханьи — последняя
в мире мазурка и рван.
Сквозь ватное небо,
где лунный осколок остыл,
летит экипаж, как потерянный
ангел без крыл.

И кони, храпящие паром,
несутся во тьму,
туда, где уже никого
никогда не поймут.

О, вечная мука — любить,
не имея права,
как роза, что гибнет от
первого зимнего лава.
Как лира, что плачет в
руках у слепого певца,
как сердце, что бьётся
в груди мертвеца.

Пускай же кружатся снежинки — холодные мухи,
пускай умирают в камине
последние звуки.
Мы — тени на стенах, мы — эхо
былых оркестров,
мы — стон о любви, что осталась
без всех королевств.

И если когда-нибудь вспомнишь
в рассветной тоске
мой профиль на стекле, растаявший
в белой реке,
не плачь. Это просто
ещё один стих Серебра
рассыпался в прах, как на
зеркале — пепел утра.