Бастилия

Над Сеной клубились тревожные годы,
И звон колоколен дрожал в вышине.
Французское небо темнело от гнева,
Народ пробуждался в смятённой стране.

Во дворцах утопали парча и сиянье,
В зеркалах рассыпался торжественный свет.
Юной девой из соседней австрийской державы
Она в новый, неведомый вступила рассвет.

Смеялись фонтаны в аллеях Версаля,
Шелка шелестели под лёгкой рукой.
А в бедных кварталах сурового града
Рождался глухой, нарастающий вой.

Хлеб дорожает. Роптанье всё громче.
В сердцах — раздраженье, в домах — нищета.
И голос свободы, тревожный и грозный,
Как копье, пронзил народа от векового сна.

Революция грянула бурей мятежной,
Сметая привычный, отживший уклад.
Король и супруга — вчерашние боги —
Судьбе покорились, лишённые лат.

Настал её день. Осеннее утро.
Сырые ступени, суровый конвой.
Священник явился — последняя милость,
Последнее слово пред вечной чертой.

Она исповедалась тихо и просто,
Без гордой осанки, без прежней красы.
Прощала врагов и просила прощенья
За годы беспечной своей слепоты.

Не плакала громко, не спорила с роком —
Лишь бледность легла на спокойный висок.
И вера, как слабый мерцающий пламень,
Вела её прямо на страшный порог.

На площади гул — беспощадное море,
Толпа, словно буря, шумит за спиной.
Там ждала её в мрачном железном узоре
Машина расплаты с холодной судьбой.

Так пала корона — в крови и смятенье,
Так рухнула старая, гордая власть.
История пишет жестокие строки,
Где блеск обращается в горькую страсть.

И Франция помнит тот день роковой,
Когда под холодным осенним дождём
Принцесса простилась с земною юдолью
Под безжалостным революции льдом.

Так лезвие пало холодным ответом,
Окончив земной её скорбный венец.
И эхо разнеслось над притихшим рассветом:
«Вот власти былой неизбежный конец».