Божественная Комедия Ад Данте Песнь 10

Меж стен глухих, где скорбь нашла приют,
Мы тайным ходом двинулись вперёд.
Там души плачут, цепи их гнетут,
Но мой наставник смело нас ведёт.
«О Добродетель! — молвил я тогда. —
Ты кружишь нас по сферам неземным.
Открой мне тайну Страшного Суда,
Позволь припасть к источникам святым.
Могу ли видеть тех, кто здесь лежит?
Гробы открыты, стражи нет нигде.
Никто за мертвецами не следит,
Они покорны огненной беде».
Учитель р;к: «Закроется гранит,
Когда вернутся с Иосафата вновь.
Их плоть земную вечность сохранит,
Остынет в жилах пролитая кровь.
Лежат здесь те, кто предал небеса,
Кто с Эпикуром смерть души признал.
Умолкли их пустые голоса,
Их ждёт навеки каменный финал.
Ты жаждешь знать, и скоро ты поймёшь,
Что здесь сокрыто в сумрачной тиши.
Ответ на всё, что ищешь, обретёшь,
В успокоенье собственной души».
Я молвил: «Сердце я тебе вверяю,
Пустых речей, наставник, сторонюсь».
Вдруг крик из склепа: «Речь твою я знаю!
Остановись, тосканец, я молюсь.
Ты жив, идя сквозь город раскалённый,
Твой диалект мне сладок и знаком.
Я был к стране той, честью окрылённой,
Жесток и груб, и каюсь нынче в том».
Звук грянул так, что я от страха сжался,
Но вождь велел: «Взгляни же, он встаёт!
То Фарината, что с судьбой сражался,
По пояс виден, гордость в нём живёт».
Чело и грудь он выпрямил сурово,
Казалось, Ад он презирает весь.
Меня толкнул учитель к нему снова:
«Ступай, но чётко говори ты здесь».
Он посмотрел с презреньем величавым:
«Кто предки, назови мне их сейчас?»
Я перечислил всех в ответе правом,
Не отводя своих правдивых глаз.
Чуть бровь подняв, он произнёс сердито:
«Они враги мне были и родне.
Вражда кровей не может быть забыта,
Они жестокость приносили мне».
«Я их изгнал, чтоб город мой спасти,
Два раза гнал за дальний горизонт».
«Они смогли дорогу вновь найти,
Вернулись все, прорвав любой заслон,
Твоим врагам наука не далась»,
— Так я ответил гордому бойцу.
Вдруг рядом тень из мрака поднялась,
Слеза катилась по её лицу.
Видна едва, по самый подбородок,
Вокруг смотрела, щурясь в темноту.
И взгляд её был трепетен и кроток,
Искала сына в гибельном порту.
«Коль ты идешь сквозь этот ад слепой,
Величием ума прокладывая путь,
Скажи, где сын? И где он, не с тобой?
Позволь мне на дитя своё взглянуть».
«Я не один, — ответил прямо я, —
Со мною тот, кто ждёт меня в тиши.
Твой Гвидо, гордость глупую тая,
Его отверг порывами души».
Услышав речь, он вскрикнул в тот же миг:
«Ты говоришь о нём в прошедшем дне?
Ужель померк его прекрасный лик?
Ужель он сгинул в этой глубине?»
Промедлил я, не зная, что сказать,
И он упал, исчезнув навсегда.
Не стал он больше из огня вставать,
Покрыла всё забвения вода.
Но тот, другой, с кем начал разговор,
Стоял скалой, не дрогнув ни на миг.
Хранил суровый и надменный взор,
Велик и  страшен был тот гордый лик.
Он речь продолжил, гордостью дыша:
«Коль мы в искусстве власти не сильны,
То больше мучится моя душа,
Чем от огня, сжигающего сны.
Владычица, что здесь царит во тьме,
Не сменит лик свой пятьдесят раз кряду,
Как ты познаешь на своём уме
Всю горечь бегства, всю его отраду.
Но расскажи, коль хочешь видеть свет:
За что закон ваш так жесток и строг?
И жалости за что к моим потомкам нет?
И почему гоним мой древний рок?»
«Та кровь, что Арбию поила всласть,
Великий хаос, сеча и беда, —
Вот что рождает ненависть и страсть,
В молитвах наших страшная вражда».
Вздохнул гигант и молвил в тишине:
«Я был не сам в том яростном бою,
Но лишь один в той страшной стороне
Я защитил Флоренцию свою!
Когда совет решил её стереть,
Разрушить стены, камни разбросать,
Я не позволил городу сгореть,
Я был единственным, кто стал спасать!»
«Да обретут потомки твой покой! —
Воскликнул я, гадая наперёд. —
Но объясни мне, призрак городской,
Как зрение у вас здесь протечёт?
Ты видишь даль грядущих смутных дней,
Предсказываешь судьбы и года,
Но в настоящем, средь живых огней,
Ты слеп, как ночь, и глух ты, как вода».
Подобно старцам с немощью очей,
Что видят даль, но слепы пред собой,
Мы зрим итог грядущих дней, ночей,
Что нам дозволил Властелин благой.
Но стоит лишь событью подойти,
Как разум наш окутывает мгла.
О вашем мире, сбившемся с пути,
Мы знаем что молва нам принесла.
Запомни же: когда замкнётся круг,
И дверь в грядущее захлопнет рок,
Погаснет разум наш, исчезнет вдруг
Всё то, что я сейчас поведать мог».
Терзаясь совестью, я прошептал:
«Тогда скажи упавшему во прах,
Что род его ещё не перестал
Дышать и жить в земных, живых мирах.
Коль я молчал, то был пленён ошибкой,
Которую твой сказ развеял вмиг».
Учитель ждал с печальною улыбкой,
И я к теням с вопросом вновь приник.
«Кто делит скорбь с тобой в краю глухом?»
И дух ответил, уходя во тьму:
«Нас больше тысячи лежит пластом,
Подвластных наказанью одному.
Здесь Фридрих спит, и кардинал лежит,
О прочих — тишина, не трать слова».
Исчез он. Сердце горестно дрожит,
Внимая злу, что шепчет мне молва».
Он шёл вперёд, сквозь сумрак и туман,
И вопрошал, тревожась и бледнея:
«Откуда этот страх, что, как капкан,
Сковал твой дух, надеждой не владеея?»
Я всё сказал, открыл свои сомненья,
И мудрый вождь ответил мне тотчас:
«Храни в уме ты предостереженья,
Что могут ранить в этот трудный час.
Запомни всё!» — он палец поднял строго,
Призвав к вниманью жестом вековым.
«Когда предстанешь у её порога,
Пред ликом лучезарным и святым,
Чей ясный взор весь мир окинет разом,
Она откроет жизни твоей нить,
Судьбу твою предскажет верным сказом,
Чтоб ты сумел грядущее испить».
И влево он свернул без промедленья,
От стен гранитных в центр мы пошли,
Тропой, что вниз вела, в юдоль забвенья,
Где смрадный пар вставал от злой земли.
Хоть высота была ещё огромна,
Зловонье бездны нас уже нашло,
И шли мы вдаль, где тайна вероломна,
Сквозь мрак, где время вечное текло