Генри Уайт История одного исчезновения

Из записок о загадочной ЛУне Бэлл.


Был уже поздний час, когда я, наконец, вышел на пустынной остановке и заспешил в поместье моего старого друга — блистательного поэта и мастера мистических рассказов Генри Уайта.

Его дом стоял в двух милях от станции, у самого края земли, там, где начинается Иннсмут. Сумеречная синева быстро сгущалась, и я почти бежал, чтобы успеть до наступления полной тьмы.

Подойдя к крыльцу, я замер: окна были темны и безжизненны. Странно. Обычно Генри, зная о моем визите, встречал меня с огнем на пороге. Неужели забыл и спит? Я позвонил в тяжелый колокол у двери — лишь глухое эхо ответило мне из пустоты. Не было слышно ни шагов, ни голоса. Я обошел дом и тихо постучал в стекло гостиной — безрезультатно. Вернувшись к двери, я в нерешительности взялся за ручку. Дверь, к моему удивлению, подалась внутрь — она не была заперта.

Переступив порог, я окликнул:
— Генри! Это я, Джон!
Тишина была абсолютной, густой и звенящей. Я достал из кармана плаща коробок спичек и, чиркая одной за другой, пробрался в гостиную.
— Генри! — шептал я, боясь спугнуть тишину или напугать самого друга, принявшего меня впотьмах за грабителя.
Зажег свечи в канделябрах и керосиновую лампу. Свет, пульсируя, отбросил на стены причудливые тени. Я обошел все тринадцать комнат старого дома. Они были пусты. Страннее всего было то, что повсюду царил идеальный порядок — будто хозяин просто испарился. Что могло заставить его так внезапно уехать? И почему дверь осталась незапертой? Вопросы роились в голове, не находя ответа.

Я опустился в кресло, стараясь собраться с мыслями, и только начал набивать трубку, как вдруг настенные часы с тяжелым, мерным боем пробили полночь. Звук, оглушительный в гробовой тишине, заставил меня вздрогнуть, и лишь спустя мгновение я с облегчением понял его источник.

Поместье стояло недалеко от скалистого берега, и я решил выйти — Генри часто искал вдохновение в этих местах, особенно по ночам. Взяв лампу, я направился к морю.

Луна, неестественно большая и яркая, висела над водой, заливая берег призрачным, почти дневным светом. Воздух был пронизан соленым холодом и гулом прибоя. И сквозь этот гул, едва уловимо, донеслось пение. Женский голос, мелодичный и печальный, сливался с шумом волн, создавая гипнотическую, завораживающую музыку.

Скалы здесь были более пологими, и я осторожно спустился вниз. На мысе, у самого края, где волны разбивались в брызги, на камне сидела девушка. Она была ко мне спиной, и лунный свет серебрил ее длинные, струящиеся черные волосы, которые она медленно расчесывала. Ее песня, сложенная из странных, текучих звуков, лилась на незнакомом языке.

Я слыву неплохим лингвистом и переводчиком, одним из лучших в Провиденсе — именно этим и скреплена была моя дружба с Генри, чьи стихи я переводил на самые редкие языки. Но то, что я слышал сейчас, не было похоже ни на один диалект мира. Это был язык самой воды, времени и забытых глубин.

Я не понимал слов, но чувствовал в них бездонную тоску, древнюю, как мир, и пронзительную красоту, от которой сжималось сердце. Мною овладело необъяснимое желание утешить ее. Подойдя ближе, я заметил, что ее легкое белое платье промокло насквозь и облегало стан. Стоял сентябрь, ночь была холодной.

— Мисс, — тихо окликнул я. — Вы в порядке? Могу я вам помочь?

Пение оборвалось. Она медленно поднялась и обернулась. Свет моей лампы упал на ее лицо, и дыхание перехватило у меня в груди.

Она была воплощенным идеалом, той самой красотой, ради которой слагают легенды и совершают безумства. Ее глаза… огромные, темные, бездонные. В них, казалось, отражались все тайны вселенной. И с той секунды, как мой взгляд встретился с ее взглядом, воля моя растворилась, как дым. Разум отступил, уступив место лишь слепому, всепоглощающему влечению.

Она не произнесла ни слова. Лишь протянула ко мне руку. И когда наши пальцы соприкоснулись, ледяная дрожь пробежала по коже. Я не сопротивлялся, когда она повела меня, и мы шагнули с уступа прямо в черную, ждущую воду.

То, что последовало, было похоже на сон — странный, ужасный и прекрасный одновременно. Я понимал, что нахожусь под водой, что должен задыхаться, но смерти не было. Было лишь чувство полного растворения, как будто любовь (или то, что я принял за любовь) оказалась сильнее самой смерти.

Мы медленно погружались все глубже, и я, словно сквозь вуаль, видел вокруг себя новый мир — очертания затопленных скал, странные подводные течения, мерцающие огоньки в глубине. Но последним ясным воспоминанием остались ее глаза — теперь они казались еще больше, огромными, как сама бездна, и наполненными целой гаммой нечеловеческих чувств.

И тогда между нами установилась связь — незримая, но отчетливая, как вспышка. Не слова, а образы, мысли, воспоминания хлынули прямо в мое сознание. Я узнал. Она была дочерью древнего божества, того, кого в старинных манускриптах называют Дагоном. Ее песня была не просто мелодией — это был инструмент, тончайшая сеть, ловившая волны мозга, пробуждавшая галлюцинации и глубочайшие желания. Ее гипнотический взгляд снимал все защиты разума, открывая душу для поглощения.

Она впитывала из своих жертв все, что считала прекрасным — их идеалы, мечты, представления о совершенстве. Именно поэтому для меня она была идеальна — она стала отражением моего собственного, сокровенного «я». И еще я узнал, что ей больше трех тысяч лет. Что она невыносимо одинока в своей вечности. И что она отчаянно ищет того, у кого сможет перенять последний, самый желанный для нее дар — дар смертной кончины.

Мое тело мягко коснулось каменистого дна. Легкие не дышали, но сознание, подпитываемое ее волей, еще теплилось. Она уложила меня на камень, и я видел, как из-под серебристых прядей волн, чуть выше ее ключиц, вырывались пузырьки воздуха, устремляясь к далекой поверхности. На ее шее мерцал кулон — восьмиконечная звезда из темного металла. Такой же кулон я много лет назад подарил Генри Уайту.

Теперь это не имело никакого значения.