Беспросветность

Мои родители мучили меня всю жизнь. Они всегда искали во мне грязь и подвох. Мои вещи, ранец, карманы, книжки, тетрадки и даже фантики от конфет, свёрнутые в шарик, — всё выворачивалось наизнанку. Они мучили меня своими допросами, выворачивая меня наизнанку, порой до моей физической рвоты. Они искали грязь, а когда не могли найти к чему придраться — это их злило. Тогда они придумывали про меня гадости и вымазывали меня ими перед знакомыми и родственниками.

А ко мне не липло. У меня был свой второй мир, в котором я жила, так как чувствовала себя — хорошей и доброй, чуть радостной и чуть счастливой — сама от себя и от молчаливого волшебства окружающей природы, для меня все в природе было живым и имело чувства и было добрым ко мне.

Мать могла до месяца со мной не разговаривать, если обидится на меня или отца. Только тарелки с едой на стол швыряла: «Ешьте, мать о вас позаботилась».

Они всё обесценивали. Я никогда ничего не делала хорошо, все дети мира были лучше меня. Бывало, доведёт меня до слёз своими придирками, а потом говорит: «Ну, кому ты про это расскажешь? Иди, расскажи всем, какая ты и до чего ты мать довела. Пусть все знают, какая ты, иди расскажи».

А я и молчала. Я немного чувствовала, что дедушка, бабушка и тётя, кажется, меня немного любят, и я не могла им ничего сказать о том какая я на самом деле, как я довожу мать до дикого ора — ведь тогда и они меня любить не будут, как папа и мама.

Внешне всё было «как у людей»: хорошо накормлена, красиво одета, каждое лето — море. Но и позже, когда мне уже было за 30, они всё так же лезли в мою сумку: а вдруг там билеты, сигареты, записочки, проверяли мою телефонную книжку... Ничего не помню кроме татального чувства вины, но не знаю за что, просто виновата и все.

Потом, когда они достраивали дом (отец всегда хотел домик на старость), я по собственному желанию, чтобы помочь им, продала свою квартиру. Деньги отдала им. Потом они вынудили меня продать земельный участок с недостроем за 50 процентов цены. Я психанула и продала.

Я заходила в их новый дом, видела, что нужна кровать, холодильник, диван, ковёр на пол, моющее, чистящее... Покупала, приносила, уходила — и слышала вслед если обобщить то примерно такое: «Кому ты такая ущербная нужна?»

Я думала, что с возрастом они помягчали. Они воспитывали внучку, мою племянницу. Я забыла про фасад — она была у них около года. Как-то я приехала их навестить и засобиралась к ночи домой, но ребёнок сел рядом со мной и шепотом, глядя в стену, сказал: «Не уезжай, когда ты здесь — они меня не трогают».

И я всё поняла. За фасадом — новая я, семилетняя. Я еле её выцарапала от них. И воспитывала потом сама. Ребёнок уже был разрушен, мне пришлось собирать её заново. Сейчас она уже взрослая и как-то раз сказала мне: «Спасибо тебе, что ты меня забрала, я хоть человеком стала».

Позже, когда моя мать начала понимать, какая я на самом деле и как ко мне относятся дети, она возненавидела меня ещё сильнее. Дошло до того, что она начала кричать, что в её доме ничего моего нет и она лишит меня наследства. Я как-то не обращала на это внимания, но всё же один раз она залезла мне под кожу, и я ей сказала, что сама откажусь — ничего мне не надо. А она уже понимала, кто я, и знала: как я сказала, так и сделаю.

Я лишила её последнего финта манипуляций, и она устроила истерику, после которой я ушла от неё навсегда со словами: «Мама, мне 50 лет, и я ни разу не слышала от тебя ни одного доброго слова. Даже слова "доченька"».

Папе было удобно, когда она грызла меня — значит, не грызла его. Ей всегда нужен был союзник, подтверждающий её правоту, И она натравливала его на меня.

Из недавнего телефонного разговора с папой
— Пап, я хорошая!
— Нет, ты плохая.
— Пап, я добрая!
— Нет, ты злая и злопамятная.
— Пап, я добрая...
— Ты озлобленная!
— Папа, я ничего не помню! Я нормальная!
— Нет, ты ненормальная...



Беспросветность.

Никто никогда
не мог меня полюбить
только за то
что я есть
только за то что я это я
все искали во мне грязь
и второе дно
если не находили, то говорили
наверно мы плохо смотрели
а ты все рано какая-то не такая




на портрете я в 17 лет
портрет сделала начинающая художница в городском сквере
взгляд у нее был цепким, передала всю суть
с такими глазами я живу всю жизнь





любовь
это
бережность
доверие
безопасность
принятие без условий
уважение
доброта
милосердие
верность
свобода
и что-то еще
большое
теплое
щадящее
защищающее
и что-то еще
нежное
ласковое
и что-то еще
лучшее из лучшего
что только может быть
в человеке
и
ответственность








.