Тутовые деревья

Предисловие

Мамы нет уже много лет, но я только сейчас нашёл в себе силы подготовить к публикации её последнюю работу - серию небольших зарисовок под условным названием «Тутовые деревья».

Она писала эти отрывки уже на компьютере, работу с которым вынужденно освоила из-за болезни. Это само по себе тянуло на чудо из чудес. Прежде невозможно было представить, чтобы мама сидела в полутёмной комнате перед мерцающим экраном и увлечённо тюкала по клавишам. Она всегда была в непрерывном движении - сгусток творческой энергии и жизненных сил. Она никогда не была одна, её окружали друзья, коллеги и невероятные толпы «знакомых», которых мама тоже считала друзьями. У неё было открытое сердце, которое принимало всех...

Но, как часто бывает, настоящая беда показала, чего стоит истинная дружба. Конечно, далеко не все люди, прошедшие такую проверку, попали на эти страницы. И большинство попавших тоже, к сожалению, ушли из жизни. Но остались мамины записки, набитые в спешке, кое-как, потому что она хотела одного: успеть! Чтобы эта память не пропала, не исчезла.

Она прекрасно понимала, что времени у неё оставалось не так уж много.

В этих маленьких зарисовках нет общего замысла и каких-то рассуждений космической глубины. Семья, любовь, дружба и её обожаемая работа - вот что было у неё на сердце.

Я оставил текст примерно таким, каким он вышел из-под маминого электронного «пера» - большие абзацы, простое оформление. Но это её слова! Уж русским языком она владела получше меня, хоть и хвалила мою писанину. Материнское сердце...

Читайте и вспоминайте. Думайте о ней, как о живой.

Олег Петров, сын

* * *

ТУТОВЫЕ ДЕРЕВЬЯ

* * *

Было время, когда парниковых огурцов в продаже не было, во всяком случае - в Ереване. В то давнее время невозможно было есть свежие огурцы круглый год, как сейчас. Они появлялись ранней весной и стоили очень дорого. Мои родители почти никогда не могли купить нам с сестрой и братом первые огурцы. А бабушка моя покупала первые огурцы всегда. Она могла себе это позволить.

Каково было нам, детям, учуявшим запах первых огурцов, не попробовать их и не снять нубар с первой клубники! «Нубар» по-армянски означает «снять первую пробу». Бабушка нам не давала, ела сама и говорила: «Вы еще наедитесь в своей жизни». Но зато каждое утро она заставляла нас выпивать по ложке оливкового масла - потому что полезно для желудка, - заваривала в термосе шиповник и давала нам на ночь. А еще - рыбий жир. О боже, какая это была мука! И я, морщась и ненавидя бабку, выпивала эту гадость, мысленно называя ее извергом и жадиной. А мудрая моя бабуля, как бы понимая все мои переживания, говорила: «Вот ты на меня сейчас сердишься. А пройдут годы, я умру, а ты вырастешь и вспомнишь меня добрым словом». Вспоминаю, бабушка. Прости. Как же ты была права. Я этих огурцов и этой клубники объелась в своей жизни. Но никак не могу заставить себя пить оливковое масло, а тем более рыбий жир и заваривать шиповник. Теперь, когда мне столько же лет, сколько тебе было тогда, я понимаю, как много ты сделала для меня, как мудры и полезны были твои советы, и я знаю, что ты меня любила и гордилась мной. Сколько раз я спотыкалась, сколько раз возвращалась с того света! А спасали меня жаркое солнце моей Родины, ее земля, живительная вода, доброта мамы и твои мудрые советы, бабушка. Спасибо, тутовые деревья, спасибо, мамочка, спасибо, бабуля.

* * *

Чем дольше живу, тем ярче одно удивительное воспоминание. Было мне лет десять. Просыпаюсь я среди ночи и кричу: «Не хочу, не хочу, не хочу!» Подбегает мама: «Что с тобой? Чего ты не хочешь?» - «Не хочу умирать, не хочу умирать!» Мама меня успокаивает: «Ты не умрешь, что ты? Ты никогда не умрешь». - «Нет, все умирают, и я умру. А я не хочу». Это была настоящая истерика. Я захлебывалась от рыданий. Меня, худенькую, маленькую, трясущуюся от яростного нежелания умирать, обняв и прижав к себе, утешала мать. Такого больше со мной не было никогда. Я думаю, что вообще редко у кого такое было, да еще в десять лет.

Сейчас, по истечении пятидесяти лет - подумать только, пятидесяти! - я понимаю, что так же, как тогда, яростно не хочу умирать и всеми силами души своей люблю эту горькую, трудную, но все же сладкую и прекрасную жизнь.

* * *

Дедушка был старше бабушки на 15 лет. Он ее боготворил, ее слово было законом, чем-то непреложным. Бабушка говорила: «Это он там у себя на работе полковник, а дома я - генералиссимус». Так и было. При этом она умела тонко и тактично добиваться своего, нисколько не принижая достоинств мужа, которого тоже обожала. Она говорила: «Мне бы только знать, что он есть, дышит - и больше ничего не нужно». Потому и пережила его всего на год, хоть и была намного его моложе. Просто не смогла без него жить. А прожили они в мире и в ладу ровно 50 лет.

Дед мой был старым чекистом. В годы войны он был назначен начальником милиции г. Еревана. Небольшого роста, худой, казалось бы, тщедушный, он был грозой бандитов. Он выходил на них один, без оружия, он их ловил, сажал, карал, а они его обожали. Почему? Да потому что он был честным, бескорыстным, порядочным человеком, а главное - неподкупным. Он был настоящим коммунистом.

У всех прошу прощения. Не причисляйте меня к тем, кто постоянно брюзжит, хает настоящее и тоскует о прошлом. В сегодняшнем дне есть много хорошего, и я не хочу туда, в застой. Но я, как учитель из фильма «Доживем до понедельника», прошу вас: не рубите с плеча и не путайте нечистоплотных, продажных людей с настоящими коммунистами. Мой дед, мой отец, моя мать были коммунистами по убеждению, настоящими коммунистами - и я не знала людей лучше, честнее, неподкупнее. Только мама моя дожила до смутных времен и не отказалась от своего партийного билета. Это укоротило ее жизнь. А если бы дед и отец дожили до этих дней, они умерли бы снова.

* * *

Приближался день моего рождения. Бабушка меня спрашивает: «Люда джан, тебе подарить колготки или не надо? У тебя есть?»

* * *

Моей сестре было лет пять или шесть. Приезжает бабушка из Москвы и привозит сестре босоножки. «Это тебе на день рождения подарок». Она была в Москве в июне месяце. А у сестры день рождения в декабре.

* * *

Бабушка очень хорошо гадала на кофейной гуще. Денег за это она никогда не брала - только подарки. И вот как-то подарили ей духи рижские «Ромео и Джульетта». Я не помню, как они пахли. Просто по тем временам очень красиво были сделаны. Упаковка красивая, сами духи: открываешь коробочку, а там два пузыречка в форме Ромео и Джульетты. А бабушка моя признавала только одни духи - «Подарочные». И вот она мне жалуется, что, мол, подарили. А что с ними делать? Я ей говорю: «Ну, мне подари». У бабки округлились глаза. Она долго молчала, ошалело глядя на меня. Потом говорит: «Я не поняла. Как подарить? Что, бесплатно?»

* * *

Бабуля знала русский язык, но говорила с ошибками. А когда кто-то пытался ее поправить, она возмущенно отвечала: «Ну, вы же знаете, что у меня вставные зубы».

* * *

Прихожу я домой, а бабушка мне возмущенно говорит: «Я смотрела фигурное катание. Наши Людмила и Белорусова так танцевали». Я ей говорю: «Бабушка, Людмила Белоусова и Олег Протопопов». Она говорит: «Это неважно. Все судьи поставили им 6 баллов, а эта сволочь - канадская орбита - им поставила 5,9». Я ей говорю: «Бабушка, не орбита, а арбитр». А она мне говорит: «Все равно сволочь».

* * *

Мне припомнилась нынче собака,
Что была моей юности друг.
С.А. Есенин

Казбек

Впервые я увидела его в трехмесячном возрасте. Его подарил нам кузен моей мамы, дядя Арис, который служил на границе. Удивительной красоты щенок был сын пограничных собак, золотых медалистов Альмы и Ральфа. А назвали его Казбеком и попросили имя не менять. Ах, как он был хорош, до неприличия. Красивый окрас, удивительная пропорция тела, сильные лапы, мощная спина, уши торчком, умные глаза, очаровательная морда. Но сказать, что Казбек был красив, значит ничего не сказать. Этого пса не надо было ничему учить. У него все было в крови. «Апорт», «Барьер», «Фу», «Фас» - эти слова были известны ему без натаски. Он никогда ничего не драл, он никогда нигде не пачкал, ничего не портил. Он исходил слюнями, но не притрагивался к еде без разрешения, а чтобы что-то стащить - это было недостойно его. Он был аристократом, псом чистых кровей. Мой хороший, мой милый Казбек. Он обожал детей и позволял им делать с собой все - вынимать еду из пасти, взбираться верхом, тащить за хвост. Он милостиво впускал в дом гостей, но без хозяев не выпускал никого. А если кто-то, паче чаяния, положил в сумку или в карман что-либо из домашнего добра, даже автоматически - ручку или спички, - он осторожно, передними лапами, прыгал на грудь и укладывал вора на спину. Он спас наш дом от пожара, дядю от тюрьмы, машину нашего зятя от угона, моего отца от хулигана. Он разодрал соседского пса, осмелившегося укусить моего брата.

Мы думали, что взяли пса для своей утехи, а он честно и преданно служил нам, охранял нас и оберегал. Он любил нас.

Помню, как-то я, брат и сестра спросили маму, кого из нас она любит больше всех. И мама ответила: «Казбека, потому что он бессловесная, благодарная тварь».

Он понимал человеческий язык, русский язык. Хоть мы жили в Ереване, но говорили с ним только по-русски. Даже моя бабушка, которая всегда говорила с нами по-армянски, с Казбеком говорила по-русски. И он понимал, он отвечал по-своему, по-собачьи.

Как-то один из друзей моего отца, дрессировщик, все просил продать ему Казбека и предлагал баснословные деньги. Вы бы видели, как Казбек лаял на этого человека, вы бы видели выражение его лица (язык не поворачивается сказать «морды»). Он три дня не разговаривал с мамой - именно не разговаривал, потому что она сказала ему какие-то несправедливо обидные слова. Он три дня ничего не ел. Пришлось маме извиняться.

Но были две категории живых существ, которых он ненавидел. И с этим ничего нельзя было поделать. Ничего. Это были пьяные люди и кошки. И те, и другие выводили его из себя. Он бесновался, он даже своих домашних в выпившем виде не терпел, рычал и уходил, не подпуская к себе. А при виде кошки он выпрыгивал из окна. Это было легко сделать, так как мы жили на первом этаже. Он, конечно, никогда не мог догнать ни одну кошку и возвращался домой побитым псом, прижав уши, ползя на брюхе и скуля. Он зубами снимал с гвоздя свой поводок и бросал к нашим ногам: мол, виноват, наказывайте.

Он очень тяжело умирал. У него отнялись конечности, он терпел безумные боли. И, поднимая на нас свои умные глаза, он тихо скулил и как будто просил: «Помогите». Мы его усыпили.

У нас дома с самого моего детства были собаки - и все они были овчарки: Джульбарс, Джек, Джильда. Но Казбек... Это был редкий пес. Он был равноправным членом семьи. Он был сыном, братом, другом. Мне никогда его не забыть. За свою жизнь я не завела собаки, потому что не выходил из ума Казбек. Таких псов не было, нет и не будет.

* * *

Бабушка говорит моему отцу: «У вас на плите яичница горит». Папа спрашивает: «Но вы выключили?» Бабушка с достоинством отвечает: «Зачем это я буду трогать чужое добро». А яичница сгорела...

* * *

Бабушка говорит моему отцу: «Георгий Саакович» (она всегда называла моего отца по имени-отчеству), «у нас лобио не так готовят». Отец спрашивает: «А как?» Бабушка возмущена: «Вы хотите, чтоб я выдала вам секрет приготовления нашего лобио?» Отец справедливо замечает: «Почему же вы едите наш неправильно приготовленный лобио?» После небольшого перерыва бабушка отвечает: «За неимением ничего другого приходится есть что попало». Она не только называла моего отца по имени-отчеству, но и на «вы». Итак, раскритиковав лобио, которое приготовил мой отец, она, однако, съела все блюдо, которое было на столе, а потом сказала: «Я не приготовила ужин. Приготовьте тарелку лобио для Арутюна Николаевича». Так звали моего дедушку. Вот такая непредсказуемая у меня была бабуля.

* * *

Не хочу даже думать о том, что я инвалид. Друзья, товарищи, я была живой, энергичной, бегала как метеор, работала, работала, работала... Я была гостеприимной хозяйкой, мои столы были накрыты, а двери открыты. Я помогала всем, кому могла, не деньгами - нет, их у меня никогда не было. Но ко мне всегда приходили за советом, добрым словом. Кто бы ни просил, я выступала, читала стихи, вела концерты, и все бесплатно. Кроме своей основной работы, конечно. Вот и приходят Наталья и Игорь, иногда Ольга с Галей, приходят остальные, иногда звонят, а некоторые просто забыли о моем существовании. Где же справедливость? Оказалась не нужна. Но я им еще всем покажу. Петрову сбрасывать со счетов? Не дождетесь! Это маленькое послабление, плакать не буду. Еще раз говорю - не дождетесь!

* * *

Сидели как-то у нас дома моя сестра Нара, двоюродные сестры Ниник, Нелли, Ида и мой отец. Беседовали, ели, пили легкое сухое вино, вспоминали какие-то истории и хохотали. Потом решили, что надо написать книгу о нашем Ордояновском роде, потому что кого ни возьми - все были хохмачи. В этот момент заходит домой моя мама, усталая, раздраженная, и накинулась на отца: «Мало того, что сам пьешь, еще и молодежь спаиваешь». А вина-то было на пять человек одна бутылка. Отец расстроился: «Вот пришла и все испортила». А моя двоюродная сестра Ниник шепотом говорит: «Ничего-ничего, пусть говорит, мы и про нее в нашей книге пропишем». И опять стали хохотать. Бедная моя мать так ничего и не поняла.

Вообще взаимоотношения отца и матери были очень странными. Они очень любили друг друга, но все время ругались. «А ты дурак», «а ты дура», «а ты идиот», «а ты идиотка», «а ты подлый игдирский пес», «а ты упрямая карабахская ослица», «а ты... а ты...» Но все заканчивалось поцелуем. До следующего раза. «Я была дурой, когда вышла за тебя замуж», «куда глядели мои глаза, когда я женился на тебе», «напрасно я не послушалась маму», «я должен был жениться на такой-то...» Но все опять заканчивалось поцелуем. А прожить друг без друга не могли ни минуты.

Приходит отец домой, а мамы нет. «Где мать? Опять на собрании? Тоже мне Клара Цеткин! Звоните, чтоб немедленно шла домой!» Другой раз приходит - опять мама на собрании. «Звоните, чтоб немедленно шла домой! Тоже мне Роза Люксембург!» Следующий раз, не дождавшись ответа, что мать на кухне, он, как всегда, начинает свой монолог: «Звоните, чтоб сейчас же шла домой!» И началось: «И Клара Цеткин, и Роза Люксембург, и Инесса Арманд, и Надежда Крупская, и всех их бога в душу, мать...» А мать стоит напротив и говорит: «Что ты кричишь? Тебе же, остолопу, сказали, что я на кухне. Что хочешь, чтоб я все время дома сидела? И так троих детей сделал, еще и не работай». Тут мать показывает ему кукиш: «На тебе!» А отец обнимает ее и целует. И для них не имело значения, видит их кто-нибудь. Ругаются они или целуются, никого не было, только они вдвоем. И мы, дети, когда присутствовали при этом, просто умилялись и понимали, что вот она, настоящая любовь, что нам очень повезло, потому что мы дети любви.

* * *

И опять вспоминается бабка моя. Она страшно не любила заниматься домашними делами. У нее был мужской характер. Что-то пробить, достать, выяснить отношения, достать то, что невозможно достать, не только для себя, но и для всех родственников, за их деньги, разумеется. И все ее любили за это умение все достать, все уладить. И за это они делали для нее всю домашнюю работу. Одна убирала в квартире, другая готовила обед, а стирала всегда жена ее двоюродного брата - Варсеник.

Происходило это так. Бабушка звонила и говорила: «Варсеник джан, не постирать ли нам?» Варсеник говорит: «Завтра приду. Замочите белье». Завтра она приходит, стирает неимоверное количество белья руками (тогда не было навороченных стиральных машин). А бабка сидит в комнате, пьет кофе и лишь изредка заходит на кухню и дает ценные указания, как надо стирать, как будто Варсеник не знает. Потом Варсеник все белое белье кладет в синьку на ночь. На следующий день она приходит, вынимает белье из синьки и вывешивает сушить. Бабка все время дает ценные указания. На третий день Варсеник приходит и всю эту гору белья гладит. Бабка дает ценные указания, она вообще по жизни любила давать ценные указания. Наконец процесс стирки-глажки окончен. Она расплачивается с Варсеник в основном едой, всякими закрученными банками. Та уходит премного довольная. А моя бабка три дня после этого лежит в постели и жалуется всем: «Я так устала, я три дня стирала. Варсеник же бестолковая, ничего сделать по-человечески не умеет».

* * *

Когда я была молодая, говорят, что я была красива. Я считаю, что все в молодости бывают красивы. Был у меня школьный друг Карен, он был в меня очень влюблен. К сожалению, он уже умер. А другой мой друг, Алик, был большой шутник. И вот он говорит Карену: «Хочешь увидеть Люду близко, в неглиже?» Карен говорит: «Как?» А Алик говорит: «Ночью она будет раздеваться, а живут они на первом этаже, а у меня есть бинокль. Вот и разглядишь свою любовь». Алик был хитрый, он знал, что со стороны улицы живет моя бабушка. А Карен не знал и еще плохо видел. И представьте картину: бабушка раздевается, а в ней 110 кг банного веса, а Карен весь исходит от блаженства, зовет Алика и говорит: «Посмотри, какая у нее фигура, какая талия, какая грудь». А Алик повернулся, плечи ходуном ходят, громко смеяться не может, чтоб не обидеть друга. Бедный Карен так ничего и не понял...

* * *

Сон

Я иду по знакомой улице. Мне навстречу птички. Я даю им корм. Они весело чирикают вокруг меня, а я слышу: «Ты будешь здорова».

Я иду по широкому полю. Кругом полевые цветы, но они вянут, очень жарко. Я поливаю их ключевой водой (откуда она взялась - не знаю). Они пьют эту воду, и я слышу их лепетание: «Ты будешь здорова».

Но я не верю им. Я взбираюсь на высокую кручу, и вдруг вижу: стервятник кружит над чьими-то птенцами. Почему-то у меня в кармане оказывается камень. Я убиваю стервятника и хочу кинуться с этой кручи вниз, потому что нет больше сил, нет!

Но спасенные птенцы кружат надо мной и как бы шепчут: «Ты будешь здорова».

Жаль, что это был лишь сон. Но пусть сон, пусть! Я буду здорова. Иначе зачем жить? Пусть та ключевая вода поможет мне. Та, что я видела во сне!

* * *

Колено

Когда я была маленькая, я все время себе что-нибудь ломала. То ноги, то руки. В школе то же самое. В институте того хуже: кроме обычных падений, еще и падения на сцене. Один раз я решила остаться после репетиции и прорепетировать какой-то монолог. Он у меня не получался. И упала в оркестровую яму. Еще как упала! Не то что колено, руки, лицо - все было месивом крови. Я кричала, звала на помощь. Но сторож подумал, что все ушли, и запер дверь. Так, плача, сжавшись в комочек, я уснула. Утром меня нашли, и когда увидели мое лицо, просто заорали. Я никак не могла понять, чего они так орут. А когда умывалась, думала, как хорошо, что на этот раз пострадало лицо, а колено чуть-чуть. И не понимала в ту минуту, дура, что не сыграю свою любимую роль. А ведь из-за нее я осталась после репетиции и упала в яму. Роль досталась дублерше.

* * *

Надо верить

На дворе зима, а у меня уж третий год непогода. Случилось непредвиденное. Прошло два года и три месяца. Я должна была умереть, но осталась жива. Потом врачи сказали, что я останусь прикована к постели, но я встала. Все это время они лечили меня - это правда, но когда меня выписывали, врач сказал, что редко бывает, когда человек после такой болезни не только остается жив, он и встает на ноги. «Все, что мы могли, мы сделали. Теперь дело за вами. Несусветные боли, слезы, каждодневные прогулки, если даже очень больно ногам - выдержите, значит, все будет хорошо».

И боли, и слезы, и молитвы, и любимый сын, и друзья, и Татьяна - мой ангел-хранитель - всё есть. Но никто не знает, каково мне. Никто! Только ночью, когда я остаюсь одна, реву. Боли уже нет. Плачу от обиды, плачу от бессилия. Почему? Почему это со мной случилось? Но потом вытираю слезы и говорю себе: не смей, Люда, все будет хорошо. Надо верить, идти к намеченной цели, и всё будет хорошо. Я - Ордоян. А Ордояны никогда не сдавались. Я выздоровлю обязательно! Ведь жизнь прекрасна и удивительна. А я люблю жизнь и буду в ней жить полноценной жизнью, клянусь!

* * *

Доброта

Когда со мной случилось это, со мной рядом были врачи, мой милый сын, мои друзья, мой ангел-хранитель. И еще много людей, не друзей, просто хороших людей: Алексей Петрович Галкин (он умер уже, к сожалению), Наталья Николаевна Горбачева, правнучка А. Фета, Доброслава Анатольевна Донская, профессор, литературовед, святой человек, и мои московские друзья, и еще многие, кого не упомянула. Спасибо вам всем. Пусть Бог вознаградит вас за вашу доброту.

Но отдельное слово благодарности - моему дорогому Театру, королёвскому Театру Юного Зрителя, их руководителям Ермаковым Игорю Сергеевичу и Наталии Николаевне и Павловой Светлане Александровне. Я, когда смогу, обязательно встану перед вами на колени! Пока не могу, болезнь не дает. Спасибо за любовь, за доброту, за все, что вы для меня сделали и делаете. Бог все видит и всем воздаст. А я чем смогу отблагодарить? Все, кто был рядом в трудные мои минуты, говорят: «Выздоравливай. Это будет лучшей благодарностью». Спасибо. Я обязательно выздоровею, клянусь.

А сын мой - это чудо, это воплощение доброты и любви. Пусть у всех у вас будет такой сын, а ему я желаю... всего.

Доброта - вещь необратимая. Когда делаешь добро, не думаешь о том, что ее тебе вернут. И не дай Бог испытать вам то, что испытала я, чтоб я могла вас отблагодарить.

А еще хочу сказать о Тане. Это та женщина, которая два года вытаскивает меня, сперва из лап смерти, а теперь, благодаря ей, я стала не больной, а выздоравливающей. Спасибо тебе, Таня. Видит Бог, я люблю тебя. Ты стала членом моей семьи. Без тебя я не представляю своей жизни. Живи долго, как горы, Танечка!

* * *

Это не сон

Будет ясный солнечный день. Как всегда, будет в мое окно заглядывать сирень и заполнит мой дом своим ароматом. Кошечка моя Муня будет рядом. Я приготовлю завтрак, поем, красиво оденусь, пойду в парикмахерскую, приведу себя в порядок и пешком, через рынок, через арку, по Джерзинского, пойду на работу, в свой любимый театр. А по дороге меня будут приветствовать знакомые, зеленая листва будет шелестеть над головой, птички будут весело чирикать, ведь мы давние друзья. А в театре все-все будут рады мне, и начнется работа. А вечером опять же пешком пойду домой. Муня бросится мне в ноги. Я ее поглажу, дам поесть и сама чего-нибудь поклюю. А потом или телевизор посмотрю, или посижу за компьютером. А потом приму душ, я так по нему соскучилась! И лягу спать. И я буду делать все сама. Тани не будет. Нет, она, конечно же, будет. Она будет в гости приходить. И все мои друзья будут приходить ко мне. А я буду готовить свои вкусности и угощать их. Я об этом мечтаю, но так будет. Когда человек чего-то очень хочет, все сбывается. Этот день не за горами. Я верю. И вы верьте!

* * *

Алексей Петрович! Мне вас очень не хватает. Мне не хватает наших задушевных бесед, ваших советов. Мне не хватает вашей доброты, щедрости вашей души. Мне не хватает вас! Вот вы мне сказали, после того как со мной случилось несчастье: «Не пишите стихов, пока не пишите. С вашей болезнью это будет для вас большой нагрузкой». Как вы были правы. Не идет рифма. Прозу пишу, а поэзия не получается. Как только получится, первое стихотворение будет посвящено вам. Вашей светлой памяти. Иногда мне кажется, что вы живы. Потому что таких светлых, таких чистых людей, как вы, на свете очень мало. И я ничем не могу отблагодарить вас за вашу любовь ко мне. Примите эту прозу от меня, как знак любви и уважения. Я уверена, ваша душа где-то здесь, и вы видите и слышите нас.

* * *