Сказ о львице и выборе

В том краю, где акации нежных ветвей делают едва заметные жесты, словно приветствуют каждого, кто ещё помнит, что значит идти свободно, стоял город из камня и пыли. Его терракотовые стены были оплетены бугенвиллеями, и казалось, что цветам тесно внутри человеческих границ — они лились через край, как сама жизнь, не признающая стен. Долгий закат здесь был чарующим и коварным: он брал в бархатный плен и заставлял забывать о времени.

Именно там, у кромки небес, где изумрудное море бесконечно блестело, словно обещая побег, жила львица — некогда хозяйка саванн, ныне пленница.

Её привели сюда давно. Не цепями — сначала словами. Потом страхом. Потом привычкой.
Клетка была просторной, люди — заботливыми, пища — сытной. Они говорили:
— Тебе повезло. Ты жива.
И это было самым страшным.

По дороге к её клетке часто проходил губастый, смешной египтянин в коричнево-пыльной галабее. Он устало брёл под сенью изогнутых струн олеандровой аллеи и иногда останавливался, чтобы посмотреть ей в глаза. Он не знал, почему от этого взгляда ему становилось тревожно, словно он что-то предал и никак не мог вспомнить — что именно.

Львица смотрела сквозь решётку на свет.
Там, где пальмы вторили ветрам, как многокрылые птицы.
Там, где хотелось лететь — за границу таинственных гор.

Она помнила.

Не слова — ощущения.
Запах крови и травы.
Тяжесть собственного тела перед прыжком.
Мир, в котором она была не символом, не диковинкой, не вдохновением — а собой.

Иногда по ночам в ней поднималось странное чувство, похожее на безумный блеск. Словно кто-то внутри неё добровольно ступал в аркан. Не аркан людей — аркан привязанности, иллюзии, что можно жить наполовину. Что можно быть львицей и клеткой одновременно.

Так живут многие, думала она, даже не имея решёток.

Человек, который ухаживал за ней, часто говорил шёпотом, почти с мольбой: — Пожалей… будь спокойной… не рвись… Он сам не понимал, что просит её стать отражением его собственной покорности.

Но львица знала:
жизнь, прожитая в отказе от своей сути, — это не жизнь, а долг.
И долг этот всегда слишком велик.

Однажды ночью, когда море у кромки небес было особенно близко, а ветер нёс запах далёких равнин, она сделала выбор.

Не из ярости.
Не из безумия.
Из ясности.

Когда клетку открыли для очередной «прогулки», она не вернулась. Прыжок был точен, как сама судьба. Люди кричали, факелы метались, страх вспыхивал, как сухая трава. Она шла не за спасением — она шла за верностью себе.

Смерть настигла её быстро.
Но в этот миг она снова была львицей — не вдохновением, не рабыней, не чьим-то наваждением.

Говорят, с тех пор в том краю, когда закат становится особенно долгим, а пальмы шумят, как крылья, море у кромки небес кажется ближе.
И каждому, кто смотрит туда, на мгновение становится ясно:

лучше трагическая свобода,
чем бесконечная, позорная неволя,
в которой ты перестаёшь быть собой.


--