Черный стерх. Искупление

Я поднимаю глаза, я смотрю наверх,
моя песня — раненый стерх…
- Константин Кинчев

Каменная стена — словно веко небес,
собою смыкает видимый свет.
Наощупь не чувствую: будто исчез
над миром дождя занесённый меч.

Раскрой мою боль: она легче любви,
чтобы достать до молчащих высот.
Дождь останавливается лишь внутри,
где камень времени гасит полёт.

Обитель моя — одиночество вечного.
Видишь чёрного стерха? Душа в вышине.
Как напряженье в струне пути Млечного,
радуга сквозь миры — смычок на крыле.

Слышно ли это? — не голос, не пенье,
а немоту, пережившую речь.
Смычок моей боли — невесомости трение
о тень, не умеющую истечь.

Я обнимаю потерянное дитя —
всю Землю, сжатую в круге орбит.
Я впускаю небо внутрь себя —
и потому
я не один.

Я впускаю небо — сквозь пустоту,
в сердце — холод её острия.
Так одиночество, взяв высоту,
входит аккордом в лад бытия.

Облака на пути, и давлением бремени
закат ниспадает.
Подними же глаза:
там я, на постели воздуха, вне времени,
лежу без тела, без формы и «я».

Крылья ветров унесённого прошлого
тянутся к небу, как нищий перстом.
Мертво грядущее — этим всё сказано.
Вот — я, распят совпадением с крестом.

Моря переполнены каплей последней,
горы склонились к подолу небес —
Мир растворился в пустоте беспредельной,
и в паузе — рана, саднящий надрез.

На перьях моих — языки пламени.
Капли крови моей — в дланях Твоих.
Времени нет: мгновения замерли.
Смой их — и станут дыханьем живых.

И в каждой точке небытия — поворот
от единого «есть» до растворения «я».
В ладонях моих, завершив оборот,
дремлет дитя моё — дремлет Земля.

Клёны боли моей горят в наступлении
осени мира — прощальный поклон.
И я не один: в моём искуплении
нет имени мне. Только вздох. Только сон.