Ведь я институтка, я дочь камергера...

МАРИЯ ВЕГА (МАРИЯ ВОЛЫНЦЕВА).
Помните песню «Чёрная моль»? Ее написала Мария Волынцева. Родилась она в 1898 г. в Санкт-Петербурге, в интеллигентной семье.  Окончила женский институт в Петербурге, а после революции оказалась в Париже. Много писала стихов: выпустила несколько сборников стихов и прозы. Стихи хвалил даже Бунин.

Со временем она отдалилась от эмигрантских кругов, стала печататься в советских журналах, в 1965 издали её книжку «Одолень-трава».
В 1975 г. вернулась в СССР. В 1978 году в Москве вышли «Самоцветы». Скончалась в 1980 году в Доме ветеранов сцены, основанном её крёстной матерью, М. Г. Савиной.

Чёрная моль

Не смотрите вы так сквозь прищуренный глаз,
Джентльмены, бароны и леди.
Я за двадцать минут опьянеть не смогла
От бокала холодного бренди.

Ведь я институтка, я дочь камергера,
Я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины – моя атмосфера.
Приют эмигрантов – свободный Париж!

Мой отец в октябре убежать не сумел,
Но для белых он сделал немало.
Срок пришел, и холодное слово «расстрел» –
Прозвучал приговор трибунала.

И вот, я проститутка, я фея из бара,
Я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины – моя атмосфера,
Приют эмигрантов – свободный Париж!

Я сказала полковнику: – Нате, возьмите!
Не донской же «валютой» за это платить,
Вы мне франками, сэр, за любовь заплатите,
А все остальное – дорожная пыль.

И вот, я проститутка, я фея из бара,
Я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины – моя атмосфера.
Приют эмигрантов – свободный Париж!

Только лишь иногда под порыв дикой страсти
Вспоминаю Одессы родимую пыль,
И тогда я плюю в их слюнявые пасти!
А все остальное – печальная быль.

Ведь я институтка, я дочь камергера,
Я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины – моя атмосфера.
Приют эмигрантов – свободный Париж!


***
У меня, на дне шкатулочки,
Камень с солнечного берега;
Он зеленый, с белой крапинкой,
С чуть заметною царапинкой.

У других — ларцы с запястьями
И с прабабкиными кольцами,
Рядом с тайнами сердечными
Да цветами подвенечными.

У меня же — только камушек.
Он пропитан солью горькою,
Дождь звенел над ним стеклярусом,
Шелестел, играя парусом,

Говорил о дальних странствиях,
О русалках в черном жемчуге,
И на камне море синее
День и ночь чертило линии.

Стал он пестрый и причудливый,
Как вода на солнце светится.
Стоит в сумерках прислушаться —
Слышно — где-то волны рушатся…

У меня, на дне шкатулочки,
Не смарагды, не карбункулы:
Только камень с белой крапинкой,
С чуть заметною царапинкой.

***
Помолитесь обо мне святым,
Тихим Саввам, Титам, Иоаннам,
Босоногим, добрым и простым…
Помолитесь также безымянным,

Как лесные листья, что, шурша,
Осыпаясь, падают… И самым
Одиноким, скромным, чья душа
Странствует по уцелевшим храмам.

И огромным, грозным, что от бед
Монастырские хранят ворота,
И забытым, для которых нет
Ни лампад, ни свечек, ни киота…

И таким, что в ночь ушли, как дым, –
Нашим воинам, в полях упавшим…
Помолитесь обо мне святым,
Стороне Российской просиявшим.

***
Мне хочется молить кого-то сквозь века,
Сквозь солнце дальних дней, когда меня не будет.
Ведь через триста лет, по-прежнему легка,
Весна придет к окну, и сонный дом разбудит,

И белокурый луч заглянет в груды книг,
Старинные листы позолотив апрелем…
О, через триста лет,– я вижу этот миг,-
В шкафу мои стихи с их горечью и хмелем.

Кто будет их читать, пусть слышит голос мой,
Пусть волею мечты он разрешит задачу,
И мертвая давно, я сделаюсь живой,
Такою как сейчас, когда пишу и плачу.

Пусть в музыке стихов, где снега и огня
Высокие тона поют как в небе птицы,
Отыщет он не ритм, не звуки, а меня,
И молодость мою, и темные ресницы.

Пусть я войду на миг весною в чей-то дом
И улыбнусь в окно потерянной отчизне…
Ведь я сейчас живу, как будут жить потом,
И слышу четкий пульс моей поющей жизни.