ИИ и одноглазый пират - 3

ИИ и одноглазый пират - 3



Макиавелли

Трактат об управлении кораблём, составленный для проницательных умов

Ибо, подобно Государю, правящему на земле твёрдой, капитан пиратского судна держит в руках своих власть ненадёжную и коварную. И подобно тому, как княжество есть, корабль есть организм, страждущий от внутренних язв и внешних бурь. Рассуди же мудро, сколь много общего меж короной и повязкой на глазу.

Ударить костылем для острастки — искусство: дабы чувствовали боль, но не теряли надежду на милость.

О щедрости и скупости. Накопить пять тысяч на подкуп — дело мудрое, ибо это не расточительство, а инвестиция в сохранение твоего государства-корабля на зиму. Но открывать сундуки свои по каждой прихоти команды — путь к нищете и презрению. Дают тогда, когда это укрепляет твой авторитет и зависимость от тебя. Плати за выпивку, когда желаешь услышать речи, ибо развязанный язык — источник сведений и инструмент контроля. Бабу подкидывай не как милость, а как награду за верность — и пусть все знают, что награда сия исходит лишь от тебя.

О вероломстве и силе. Тот, кто лишил тебя капитанства, — глупец, ибо не довёл дело до конца. Месть твоя с ядом и гвоздями есть не просто злоба, но необходимое политическое действо. Государь, лишённый власти, должен не ныть в трюме, но либо погибнуть, либо вернуть власть любыми средствами, ибо в мире сём нет места для слабых. Ибо люди просты и будут преследовать свои малые выгоды, покуда их не принудит к порядку железная рука или хитрый ум. Сковырнувшие тебя расслабились — вот их роковая ошибка.

О видимости и сути. Пусть думают, что ты беспомощная щепка, когда готовишь удар. Пусть считают тебя сумасшедшим в психушке, пока ты ломаешь заборы для своего войска. Репутация — одежда властителя. Иногда нужно надеть рясу монаха, иногда — окровавленный плащ. Важно не то, каким тебя видят, а то, каким ты можешь стать в нужный момент. Диагноз врачей — ничто перед волей, подкреплённой действием.

О fortune и virt;. Судьба (fortuna) — как море: то штиль, то свирепый шторм. Но доблесть (virt;) капитана — в умении лавировать, уцелеть в бурю и настичь добычу в штиль. Не ропщи на ветры, неблагодарную команду или коварных китайцев. Используй всё: и бурю, чтобы сокрушить врага, и предательство баб, чтобы обрести свободу. Удача благоволит дерзким и расчётливым.

Заключение. Пират, вознесённый на гребень волны власти, должен помнить: океан безжалостен, и дно его усеяно костями тех, кто полагался на верность или прошлые заслуги. Доверяй лишь своей силе и уму. Будь львом, чтобы устрашать волков, и лисом, чтобы обходить капканы. И тогда, даже будучи лысым, одноногим и одноглазым, ты будешь повелевать теми, у кого есть все глаза и конечности, но нет главного — воли к власти.


Так говорил Одноглазый.




------------------

Руссо

В ночи безлунной, когда волны, подобно вздохам тяжким спящего исполина, омывали скрипучие борта, Одноглазый, отринув повязку, взирал в темноту единственным оком.

«О Природа! — шептал он, прижимаясь к холодному дереву раны. — Всю жизнь я бежал от людей в твое лоно, ища свободы, а обрел лишь оковы собственного зверства.

Тогда море казалось ему чистым листом, на котором он напишет свою судьбу.

«Человек от природы добр, — размышлял он, глядя на мерцающие в воде искры фосфора. — Но общество, эта гниющая гавань, порождает тиранов и рабов.

Уйти от этого общества на палубе в большее общество — в общество звезд, волн и ветра.

Он не молился богам — он разучился. Но он говорил с ночью, с морем.

А если команда восстанет — что ж, я приму удар как дикарь принимает грозу: не как наказание, а как часть великой и страшной гармонии».

находит в созерцании волн большее сокровище, чем во всех сундуках, награбленных у испорченной цивилизации.



-----------------

Владимир Шаров

Продолжение в стиле Владимира Шаров;:

Всё в мире устроено по пиратскому образцу, все знают, что так нельзя, но иначе нельзя, потому что иначе — тишина, штиль, загробное царство, а это уже никому не нужно, даже святым. Пират — грешник, который оттягивает конец, потому что конец — это когда все кончилось, даже грехи.

Его глаз выклевали не крысы, а сама эта необходимость — видеть только половину, чтобы другая половина всегда была в тени, в запасе, на крайний случай.

Когда он спит, ему снится, что он спит, и это бесконечный коридор снов внутри снов, и в самом последнем, самом маленьком сне сидит он же, но уже старый, седой и  с пустыми глазницами

А команда? Команда — это те, кто поверил в его сон и теперь не может проснуться. Они думают, что они живые, что у них есть воля, что они могут взбунтоваться. Но это иллюзия. Они — продолжение его единственного глаза, его периферийное зрение, рассеянное и беспокойное. Когда он умрет, они ослепнут все разом, и корабль превратится в скрипучую громадину, набитую слепыми червями, которые будут жрать друг друга в полной темноте, думая, что это и есть морская добыча.

История — это тоже пиратский рейд. Все эти цари, генсеки, вожди — они все одноглазые. Они видят только одну цель, один берег, а всё остальное — море, пустота, жертвы. Они копят свои пять тысяч долларов на зиму, на черный день, но зима вечна, и черный день уже наступил, просто они не смотрят в ту сторону, где нет глаза. Они режут людей, и им кажется, что те визжат по-особенному, исторически, но на самом деле все визжат одинаково — как свиньи, которым перерезают горло.

Одноглазый пират иногда вспоминает, что у него была мать. Кажется, она была учительницей истории. Она говорила ему: «Вся история человечества — это борьба с ветряными мельницами, которые на самом деле — драконы». Он тогда не понял, но теперь понимает: драконы — это мы сами. Мы — те ветряные мельницы, что машем крыльями, думая, что это мы воюем, а на самом деле мы просто перемалываем самих себя в муку для чужого хлеба.

-----

Владимир Шаров

Черная повязка на глазу была не следствием крысиных зубов, а печатью, поставленной ему в момент рождения, вернее, в момент первого убийства, которое случилось с ним еще в утробе, когда он, эмбрион, поглотил своего близнеца.

корабль его был не деревянной скорлупой, а плавучим монастырем, собором отчаяния, где каждый пират — не разбойник, а затворник

История, понял пират, не линейна. Она — клубок окровавленных канатов в трюме.

Он был и председателем, которого убили, и тем, кто его убил.

Его корабль кружил не по морю, а по времени, подбирая осколки одной и той же разбитой души, раскиданные по векам.

Каждый бой, каждый набег — это попытка собрать себя в целое

грешники в аду вечно собирают рассыпанный храм своей души, но каждый камень, который они поднимают, оказывается головой убитого ими, и храм рушится, и всё сначала.


------------------




Билли Грэм

... Его команда — это ваши пороки, ваши низкие мысли, что играют в карты в трюме, пока на посту никого нет.

Разве можно спрятаться от Всевидящего Ока в трюме, полном крыс собственной совести?

Узнаете себя? В ярости — вы грозные тираны для слабых, в беде — вы беспомощные дети;  вы собираете яд для самих себя.

Дорогие мои, весь мир стал для него психушкой, а он искал не исцеления души, а лишь укола забытья.

Вы боитесь сна, потому что вам снятся загробные волны, на которых оседланы чудовища ваших же дел.

Не говорите: «Я слишком состою из говна, как чернозем». Да, вы состоите из праха. Но из этого праха Бог может вырастить сад.

Одноглазый пират на крыше своего дома пел и рисовал картины, пытаясь стать брендом, прославиться. Дорогой друг,  не рисуй больше картины старого разбоя. Дай Христу нарисовать в тебе новый образ.



------------------




Хаксли

Одноглазый пират очнулся на берегу, усыпанном не ракушками, а битыми склянками, осколками компасов и сломанными кнопками от калькуляторов.

Повязка на глазу была не его, черной шерстяной, а стерильной белой, и под ней не пульсировала старая рана, а мягко вибрировал какой-то прибор.

Память была вымыта, как палуба после резни.

Ему выдавали не ром, а розовую суспензию «Сомна-Плюс» — «кошмаро-подавитель и стимулятор социального одобрения». После неё мир казался мягким, прощающим, а мысль о том, чтобы «замочить кого-нибудь для острастки», вызывала лишь лёгкую тошноту и желание послушать лекцию о круговороте углерода в природе.

Бабы здесь тоже были. Их называли «Бета-компаньонки». Они улыбались одинаково ровными улыбками, пахли одним и тем же цветочным гелем и говорили исключительно о погоде, пользе растительной диеты и техниках медитации. Попытка одноглазого рассказать похабный анекдот или схватить одну за округлость, так заманчиво обтянутую бежевым трикотажем, приводила лишь к тому, что компаньонка, не переставая улыбаться, включала на своём нагрудном значке запись: «Неверный поведенческий паттерн. Требуется коррекция». И из динамиков в потолке начинал звучать пронзительный, сводящий с ума звук.

Команды не было. Вместо неё — другие «Дельты», столь же бритоголовые и одетые в одинаковые комбинезоны. Они собирали на конвейере неведомые приборы, полировали детали и, переговариваясь, использовали только утверждённый лексикон: «Прошу передать крепёжный элемент», «Моя производительность сегодня на удовлетворительном уровне», «Солнечно. Хорошо для фотосинтеза местной флоры».

----

Хаксли

Одноглазый пират сидел в салоне «Нового Цивилизованного Мира», где пахло не морской солью и ромом, а стерильным ароматом «Сома-спрея» и сладковатым паром от машин, производящих синтетические удовольствия.

само понятие бунта стало товаром, разлитым по ампулам.

Его посадили за стол с психоинженером, милым молодым человеком в белом халате...
— Видите ли, капитан, —  ваша агрессия, эта… прелестная архаичная жестокость, ваш уникальный болевой порог и циклотимические перепады настроения — это настоящая находка для нашего Департамента Социальной Стабильности. Мы предлагаем вам не корабль, а целую лабораторию. Вы станете живым катализатором в серии экспериментов «Эрос и Танатос для начинающих». Мы будем мягко провоцировать у вас вспышки ярости, фиксировать нейроны, а потом — о чудо! — упаковывать этот опыт в формате массовых сенсорных импринтов. Представьте: любой гражданин, приняв капсулу «Пиратский гнев. Стандарт-плюс», сможет ощутить прилив первобытной силы, не пачкая рук!

Одноглазый мрачно смотрел в стену, где голограмма проецировала бесконечные поля счастливых, одинаковых людей. Он думал о костыле, о дубине, о грубом ударе по черепу


-------------------


Лесков

от корабля к кораблю, от греха к греху покруче.

картинами старыми любуюсь, а они, картины-то, все про кровь да про золото, про визг бабий да свист ядер.

слышит — скрип тележный на улице пустынной. Пригляделся одним глазом — видит: везут на телеге что-то длинное, в парусине завёрнутое. А вокруг мужики с фонарями, и лица у них нездешние, строгие, бороды лопатой, и одеты хоть и бедно, да опрятно, не по-пиратски. Старообрядцы, что ли, аль сектанты какие.
Остановились они прямо под крышей его. Выгружают с телеги — ан это лодка, челнок долблённый,  крепкий ещё, смолой пахнет и кипарисом. И ведут меж собой речь тихую, но внятную:
«Вот здесь и оставим. Место пустое, безлюдное. А челн этот — гробик наш последний. Не будет нам по морю ходить, не будет нам Ноева ковчега. Пойдём в землю, братия, пойдём в катакомбы, а суету эту водяную оставим».
И, поставив челн на козлы, ушли те люди, как тени, не оглянувшись.
Одноглазый же пират, сердце ёкнувшее, как пойманная рыба, слез с крыши своей, подошёл к челну. Потрогал борта — гладко, ладно. Заглянул внутрь — пусто, только на дне щепка одна лежит да образок стёртый, оловянный, на верёвочке. Поднял он образок, стал разглядывать — не разобрать, какой святой,  лик стёрся от времени и, видать, от слёз человеческих.
И осенила пирата мысль диковинная, словно луч из-за туч в ночи морской. «Возьму, — шепчет, — сию ладью убогую. Не для грабежа, нет. А для покаяния. Поплыву не за добычей, а за отпущением. Буду море крестить этим образком, каждую волну. А коли встретится корабль — буду от него не прятаться, а просить: дайте хлебца чёрствого, да воды пресной, да молитвы за душу мою окаянную. А коли убьют — так тому и быть. Знать, такова цена».

«Только бы, — думает, — не встретить по пути своих, бывших. Не слышать их пьяных голосов. Узнают — осмеют, а осмеяв, прибьют, как паршивого пса. Не дадут пути нового начать».

-----

Лесков

Время шло, и одноглазый пират, он же Емельян, по крещению Емилиан, а по кличке просто Кривой, осознал, что душа его к вечному скитанию не приспособлена.

Пришел в одну обитель на скале, над самым морем. Стоит на паперти, лоб расшибает до крови, а игумену, отцу Мисаилу, говорит голосом прерывистым: «Прими, отче, грешного! На послушание хоть в самый ад, лишь бы не на корабль!» Глянул на него игумен, а сам — бывалый, из моряков, и видит: не просто бродяга перед ним.

«Ладно, — говорит, — оставайся. Будешь на кухне картофель чистить да дрова колоть. Только смотри…» Далее не стал говорить, а только вздохнул. Угадал, видно, что тихим послушник не будет.



------------------


Маркиз де Сад

Одноглазый пират созерцал свои картины в ангаре без окон. Он велел приковать к стене самого болтливого из матросов — того, что осмелился усомниться в гениальности мазков, пахнущих ещё и кровью, и спермой, и ромом. «Эстетика, — прошипел пират, проводя пальцем по холсту, а затем по дрожащей щеке пленника, — требует жертв. Ты стал частью перформанса. Твоя боль — это лишь краска на палитре моей воли».

Он приказал принести кисти из щетины дикобраза, смоченные не в скипидаре, а в солёной воде из ран. «Искусство должно быть честным, — рассуждал он, методично сдирая кожу с плеча несчастного, — как и власть. Вы все — лишь холсты, на которых я пишу свою историю. Ваши стоны — это музыка, аккомпанирующая моему творчеству». Он смешал кровь с сажей и принялся выводить на стене новые фигуры.

Потом он устроил пир. Заставил команду есть с пола, как животных, кормя их объедками со своего стола, при этом зачитывая вслух отрывки из украденной книги философа-либертена.
«Природа дала нам аппетит, — вещал он, поправляя повязку, — и глупо отрицать его.

Ночью он призвал к себе двух пленниц, захваченных с последнего судна. Не для плотских утех — по крайней мере, не в обычном смысле. Он усадил их друг напротив друга и заставил пересказывать самые сокровенные страхи, а сам записывал их, попутно добавляя вымышленные, но оттого ещё более жуткие подробности. «Воображение — вот самый острый нож, — улыбался он своим беззубым ртом.

Перед рассветом, когда даже самые отчаянные пираты уже спали, одноглазый вышел на плоскую крышу. Луна освещала его, как софит. Он развел руками и закричал в ночь, не слова, а просто — крик, полный такой бесконечной, всепоглощающей ярости и тоски, что где-то вдали сорвался с насеста спящий петух.

И море, и земля, и люди — всё это одна большая, гниющая органика.


----

Маркиз де Сад

Одноглазый пират возлежал в своей каюте, превращённой в келью разврата.

Его единственный глаз подобен полированному обсидиану

Всё здесь было устроено для того, чтобы извлекать максимум наслаждения из минимума света — физического и духовного.

Команда его, сия сбродная плоть, уже не просто повиновалась — она была вылеплена им, как глина, в инструменты для его экспериментов.

Он открыл, что страх, доведённый до предела, застывает в экстазе, а боль, умело дозированная, рождает неприличные восторги. Он не просто наказывал — он воспитывал чувствительность. Не просто резал — а вскрывал, подобно анатому, слои человеческой низости, находя в каждом особый смак.

Он вспомнил одного из юнг, того, что слишком часто молился. Пират приказал привязать его к мачте лицом к ослепительному солнцу. «Бог — это свет, — шептал он на ухо дрожащему мальчишке, пока тот слеп. — Но свет может жечь. Почувствуй божественное причастие». И когда подросток закричал, одноглазый собрал его слезы в серебряную чашу, смешал с ромом и выпил залпом, чувствуя, как по жилам разливается солёный восторг чужого отчаяния.

Бабы, которых ему доставляли, были уже не просто добычей. Он превратил их присутствие в сложный ритуал. Прежде чем удовлетворить грубую похоть команды, он требовал от них изысканных бесед, чтения стихов, игр в шахматы. А затем, на глазах у проигравшего в интеллектуальном поединке, медленно лишал их всего — платья, надежд, рассудка.

Его мораль была проста: раз
Природа создала человека способным к жестокости и сладострастию, значит, в этом её высший замысел. А быть орудием этого замысла — величайшая из привилегий.




----------------

Томас Бернхард

И всё же одноглазый пират, думаю я, этот одноглазый пират, который якобы жизнь мне спасает, этот одноглазый пират, которому я якобы обязан, которому я якобы должен быть благодарен, этот одноглазый пират с его вечным костылём и его вечной повязкой, за которой ничего нет, ровным счётом ничего, кроме дыры, ведущей прямиком в пустоту, в ту самую пустоту, из которой мы все вылезли и в которую все провалимся, — этот пират, говорю я, есть не что иное, как наше собственное отражение в кривом зеркале, зеркале, которое мы сами и разбили, и теперь ходим среди осколков, режем себе ноги и удивляемся, откуда кровь, это же просто зеркало, думаем мы, просто осколки, а на самом деле это наше собственное мясо, наша собственная гниющая плоть, которую мы называем жизнью, спасением, братством, — какое лицемерие, какая бездна лицемерия, в которой мы барахтаемся, как крысы в трюме его проклятого корабля, корабля, который вечно скрипит, который вот-вот развалится, но не разваливается никогда, потому что мы сами, своими телами, своими костями, конопатим ему щели, мы — живая пакля его бесконечного плавания в никуда, плавания, которое он называет походом, атакой, добычей, а на самом деле это просто судорожное метание по кругу, по этому проклятому, бесконечно малому кругу, где на одном конце — кабак, а на другом — каюта с голыми досками и сундуком, полным ничего, полным бесполезных золотых монет, которые нельзя разменять, потому что они из другого времени, из того времени, когда мы ещё могли думать, что что-то значит, что-то стоит, а теперь они просто металл, просто тяжесть, которая тянет ко дну, и мы тащим эту тяжесть на себе, как улитки свои раковины, и думаем, что это дом, что это сокровище, что это гарантия, а это просто гроб, просто заранее приготовленный гроб, в котором мы и будем гнить, если нас, конечно, не выкинут за борт, не скормят рыбам, что, в общем-то, одно и то же, абсолютно одно и то же, потому что съедены мы будем в любом случае, съедены временем, съедены этим морем, этой солёной водой, которая разъедает всё, даже память, даже мысль о том, что было и чего не было, и был ли этот одноглазый вообще, или это я сам, мой собственный одноглазый внутренний пират, который обещает мне спасение, а сам ведёт на дно, который говорит «возлюби», а сам замахивается костылём, который требует верности, а сам первым же предаст, как только пахнет жареным, как только на горизонте появится корабль покрупнее, с пушками посильнее, и он, мой одноглазый спаситель, уже машет белым флагом, уже готов целовать сапоги новому капитану, лишь бы его не убили сразу, лишь бы дали возможность выжить, пусть в трюме, пусть с крысами, пусть в темноте, но выжить, продолжить это жалкое существование, которое он, сгорбившись, называет жизнью, — и я, его верный пёс, я буду лаять на всех, кто против него, буду рвать глотку за его честь, за его мнимую честь, которой нет и никогда не было, была только нужда, только животный страх и животная же злоба, злоба загнанного зверя, который кусает всё, что движется, даже собственную лапу, даже собственный хвост, — вот она, наша пиратская идиллия, вот она, наша братская любовь, построенная на страхе и на золоте, которое не купишь даже на рынке, потому что все знают, откуда оно, все знают цену этому золоту, это цена визга, цена отрубленных голов, цена того самого страха, который теперь живёт в нас и гложет нас изнутри, как та самая крыса, что выгрызла ему глаз, та самая крыса, которую мы все носим в себе, в своей собственной черепной коробке, и она грызёт, грызёт без остановки, и этот звук, этот вечный скрежет корабельных балок — это ведь не корабль скрипит, это наша собственная крыса точит зубы о кости нашего же черепа, готовясь к пиршеству, к тому пиршеству, которое непременно наступит, когда корабль окончательно рассыплется, а он рассыплется, он обязательно рассыплется, потому что он сгнил, он сгнил насквозь, от киля до клотика, он держится только на наших суевериях, на нашей вере в этого одноглазого идола, в этого идола с костылём, который сам уже ни во что не верит, кроме своего сундука и своей шкуры, которую он, дрожа, пытается спасти каждую зиму, каждую эту проклятую зиму, когда ветер воет, как души убитых, а он сидит в норе, в своей секретной норе, и ждёт весны, ждёт нового витка этого беличьего колеса, новой возможности награбить, насиловать, убивать, чтобы снова закопать всё в сундук, чтобы снова дрожать над ним, как над ребёнком, — и так до бесконечности, или до того момента, пока его самого не зарежут в темноте, не прихлопнут тем же корытом, и это будет не трагедия, нет, это будет просто логичное завершение, просто точка в бессмысленном предложении, которое он называл своей жизнью, а мы — своей судьбой, своей тяжкой, пиратской судьбой, от которой, как мы думали, можно спастись, прильнув к такому же потерянному, к такому же одноглазому и хромому, как мы сами, — какое заблуждение, какая чудовищная, непростительная глупость, за которую мы платим каждый день, каждую ночь, каждую эту бесконечную ночь под сиреневый яблочный град или под свинцовые тучи пустынного моря, платим своим одиночеством, своей тоской, своим страхом, который мы прячем под ромом, под картами, под криками «банзай», под чем угодно, лишь бы не услышать тишину, ту самую тишину, что наступает, когда смолкают пушки и истощаются патроны, и остаётся только скрип, скрип расшатанных корабельных досок и скрежет крысы в моей голове, скрежет, который говорит одно и то же, одно и то же: всё бесполезно, одноглазый, всё бесполезно, твои пять тысяч долларов, твои гвозди, твой крысиный яд, твоё запекшееся говно в пакетике, твои мечты о монастыре, куда тебя никогда не примут, — всё это пыль, всё это бред, бред сумасшедшего, который рисует картины на стенах ангара без окон, картины, которые никто не увидит, кроме таких же сумасшедших, таких же одноглазых, хромых, лысых пиратов, которые давно уже мертвы, которые давно уже сгнили на дне, но по какой-то чудовищной ошибке продолжают двигаться, говорить, играть в карты при свече, продолжать этот фарс, эту пародию на жизнь, которую ты, одноглазый, называешь своей, называешь нашей, и требуешь за неё благодарности, требуешь преклонения колен, — и я, дурак, я преклоняю, я целую твой костыль, я лаю на ветер, на пустоту, на собственное отражение в луже, потому что больше не на кого, больше не за что держаться, кроме этого гниющего обрубка, кроме этой лжи, этой великой, всеобъемлющей лжи под названием «одноглазый пират», под которой нет ничего, абсолютно ничего, кроме страха, вечного, всепоглощающего страха перед тем, что будет, когда свеча догорит, когда карты будут сброшены, и наступит рассвет, тот самый рассвет, который мы так ждём и так боимся, потому что с ним приходит не свет, нет, с ним приходит лишь возможность увидеть всё как есть, увидеть этот разваливающийся корабль, эти опустошённые лица, эту бесконечную, бессмысленную водную гладь, за которой — ничего, ровным счётом ничего, кроме новой ночи, нового скрипа, новой порции рома, чтобы забыться, чтобы снова поверить, что этот одноглазый урод — мой спаситель, что он лучше брата, что он знает дорогу, — хотя он не знает даже дороги из своей каюты на палубу, он идёт на ощупь, как все мы, идём на ощупь по этому скользкому, шаткому настилу над бездной, и молимся, чтобы следующий шаг не стал последним, хотя, по правде говоря, именно последнего шага мы и ждём, ждём с надеждой и ужасом, потому что только он, этот шаг в пустоту, может положить конец этому скрипу, этому вою ветра, этому вечному, бессмысленному плаванию по кругу, плаванию, капитаном которого является одноглазый пират, этот смешной, жалкий, отвратительный одноглазый пират, которого я возлюбил больше, чем брата, и которому теперь принадлежу целиком, без остатка, как труп принадлежит червям, как монета принадлежит сундуку, как волна принадлежит морю, — безропотно, окончательно, навсегда.




-----------------


Хармс:

Вдруг крыша начинает прорастать ушами.

  Картины на стенах начинают плакать.

Рядом проплывает баронесса на плоту из трёх негров.

Солнце садится прямо в трубу соседнего завода.

он, одноглазый пират, останется сидеть на земле, как простая картофелина. И тогда его обязательно съедят.



--------------------


Ионеско

СЦЕНА: Трюм. Вернее, то, что от него осталось. Стены состоят из скрипа. Пол — из качки. В углу стоит бочка с надписью «Ром», но если прислушаться, из нее доносится слабый стон. ОДНОГЛАЗЫЙ ПИРАТ сидит за столом, который привинчен к полу, но пол при этом невидим. Напротив него — три ПИРАТА. Их лица неразличимы в полутьме, только блики на мокрых от пота лбах. Они играют в карты. Карты липкие, и их постоянно уносит сквозняком, которого нет.

ОДНОГЛАЗЫЙ: (Бросает карту. Она прилипает к лбу пирата напротив.) Ваш ход. Ход тени. Ход пустоты.
ПИРАТ 1: (Пытается стряхнуть карту. Не получается.) Я… пас. Я пасую перед фактом. Перед фактом этой карты на моем лице. Что она означает?
ОДНОГЛАЗЫЙ: Она означает туза. Туза червей. Сердца. У вас, значит, есть сердце. Сомнительное достижение.
ПИРАТ 2: (Всматривается в свою руку.) У меня… кажется, пять двоек. Или одиннадцать королей. Карты размножаются. Они плодятся в темноте.
ПИРАТ 3: Я бы сыграл… но я забыл, зачем мы играем. Мы играем, чтобы убить время? Но время здесь давно сдохло. От него пахнет соленым салом.

(Пауза. Слышен только скрип. Он теперь звучит как чей-то смех.)

ОДНОГЛАЗЫЙ: Мы играем, чтобы не уснуть. А уснуть — значит увидеть их. Зверей. На волнах. Они едут на волнах, как на лошадях. У них лица наших матерей. Или бухгалтеров. Страшнее бухгалтера зверя нет.
ПИРАТ 1: (Карта на лбу наконец отваливается и падает в лужу.) Ага! Значит, ставка? Что мы ставим? У меня больше ничего нет. Вы всё забрали в прошлый вторник. А в прошлый второглазник… я уже и не помню, что это был за день.
ОДНОГЛАЗЫЙ: Ставим части себя. Я ставлю… свое желание закурить. Оно у меня вот здесь, в горле, свернулось клубком.
ПИРАТ 2: А я поставлю свое воспоминание о теплой постели. Оно уже выцвело, почти белое. Ничего не стоит.
ПИРАТ 3: Я поставлю свой страх перед крысами. Но он ненастоящий. Я его уже съел на завтрак.

(Внезапно скрип прекращается. Наступает тишина, густая, как каша. Все замирают.)

ОДНОГЛАЗЫЙ: (Шепотом.) Вот. Он остановился. Корабль умер.
ПИРАТ 1: Значит, мы на дне? Мы уже на дне?
ПИРАТ 2: Нет. Если бы мы были на дне, был бы ил. А здесь… здесь пустота. Мы висим в пустоте. Без скрипа.
ОДНОГЛАЗЫЙ: Это хуже. Надо срочно начать скрипеть. Все вместе! Скрипите!

(Все начинают издавать скрипучие звуки ртами, тереть сапогами по полу, скрежетать зубами. Шум нарастает, превращается в какофонию. В этот момент в проеме двери появляется КОК в заляпанном фартуке. Он держит кастрюлю.)

КОК: Ужин. (Ставит кастрюлю на стол. В ней что-то булькает.)
ОДНОГЛАЗЫЙ: (Не прекращая скрипеть.) Что на этот раз? Философия, тушенная с сомнением?
КОК: Картошка. Просто картошка. Но она тоже задается вопросами. «Зачем меня чистят?» — спрашивает она. «Почему я должна быть съедена?» Я пытался ее утешить, но она только пустила ростки. Зловещие, белые ростки.

(Все перестают скрипеть и смотрят в кастрюлю. Из нее медленно выползает белый росток. Он тянется к единственной свече.)

ПИРАТ 3: Она хочет света. Картошка хочет света. Это не по уставу.
ОДНОГЛАЗЫЙ: (Встает. Его тень огромна и пляшет на стене, хотя он не двигается.) Именно. Это бунт. Мятеж корнеплода. Знаете, что мы сделаем? Мы ее съедим. Поглотим. Уничтожим ее вопросы в нашем желудке. А потом… потом мы сходим по-большому. И ее вопросы утонут в море наших ответов. Вернее, в море того, что мы называем ответами. Это и есть наш пиратский долг.

(Одноглазый берет ложку и решительно зачерпывает картошку. Подносит ко рту. Останавливается.)

ОДНОГЛАЗЫЙ: Хотя… стоп. А если ее вопросы прорастут внутри меня? Если у меня в кишках зацветет целый огород сомнений? Тогда я стану… философом. А философу на корабле не место. Ему место в келье. А в келью с повязкой не берут! (Он в ярости швыряет ложку. Она застревает в потолке.)
ПИРАТ 1: (Радостно.) Значит, игра продолжается? Мы снова можем играть? Пока картошка остывает?
ОДНОГЛАЗЫЙ: (Устало опускается на стул.) Да. Продолжаем. Сдавайте. Только давайте ставить что-то реальное. Давайте ставить… кусочки тишины. У кого сколько есть. Я начинаю. Я ставлю вот этот клочок тишины, что был только что. Он размером с платок.

ПИРАТ 2: А я ставлю тот скрип, что будет через пять минут. Он уже созревает в балках.
ПИРАТ 3: Я… я поставлю свой следующий вдох. Но если я его проиграю, что тогда?

(Одноглазый смотрит на него своим единственным глазом. В глазу отражается пламя свечи, но пламени уже нет — свеча погасла от дыхания ростка.)

ОДНОГЛАЗЫЙ: Тогда ты станешь частью общего скрипа. И мы будем играть с тобой дальше. Вечно. Пока корабль не развалится на атомы вопросов, на которые никто не сможет ответить. Сдавайте карты.

(Они снова берут карты. В полной темноте. Слышно только, как в кастрюле тихо булькает мятежная картошка. И где-то в глубине трюма начинает вызревать новый, немыслимый скрип. Игра продолжается. Она — единственное, что есть. Она и есть корабль. Она и есть море. Она и есть одноглазый пират.)




------------------




Братья Гримм

-------------------

Борис  Виан

----------------


Воннегут

Все люди — не люди, а марионетки, дергающиеся за ниточки химии, страха и глупых песен, которые сами же и напевают себе под нос.

К нему на крышу приплыла баба. Не в переносном смысле, а буквально — на небольшом плоту из пустых бутылок из-под рома.

Говорили, что на нем до сих пор хранится клад епископа Панамского, состоящий из золотых крестов и конфет с ликером.

Но одни устают и дохнут в канавах, а другие устают и плывут за золотом.

----

Воннегут

чувствует себя, как бог, которому пришлось выжить в зачистке богов. Внизу копошатся опарыши в лодках. Их послали сюда с какой-то целью, но цель эта забыта, отозвана, аннулирована, а они, механические существа, всё еще выполняют программу.

Мать Марта была мудрой женщиной. Она умерла через год, мирно, во сне. Эдди похоронил ее на самом высоком холме, с видом на море. Положил в гроб её любимый вязальный клубок и бутылку дешевого портвейна. «Чтобы ей не было скучно»

Планета Лабильность, населенная существами, которые каждую секунду меняют форму и настроение.

Медсестра, толстая и усталая, смотрела на него не с отвращением, а с любопытством. Ей тоже хотелось эйфории.

Однажды он всё-таки разбил метлой голову старшему по двору. Не насмерть. Просто чтобы посмотреть, как тот упадет. Тот упал медленно, с удивлением на лице, как дерево, которое не понимает, почему его спилили.

Все мы калечим друг друга, а потом идем спать.

спускается с крыши – готовить завтрак из той самой плодородной, чернозёмной, бесконечно прекрасной и безнадёжной жижи, из которой мы все вылеплены.


--------------------

Розанов

Одноглазый пират снова не спит. Ночь, а в ушах — будто ракушки приложил: всё шумит, всё гудит от дневной ругани.

Остатки рома на дне, густые, сладкие и пахнущие гнилью.

«Сизиф, говоришь? А вот у нас тут, братец, не камень в гору таскать, а дерьмо в решете носить. Вечно.

Рассвет уже близко. На востоке полоска серая, как под глазом синяк.

Он вздыхает, тяжёлый, как якорь.




-------------------

Гашек

-------------------

Гомбрович

Команда аплодирует его ярости, а он ловит себя на том, что мысленно репетирует особо эффектные ужимки перед невидимым зеркалом. «Свирепей, тварь! — шепчет он себе. — Вонзи взгляд единственного ока в глотку судьбы, как вилку в яичницу!»

Матросы? Статисты, мечтающие стащить его треуголку и справить в неё нужду.

  Мы заключили пакт: он изображает Несокрушимого, а я — Преданного. И пока мы оба свято верим в этот детский сад судьбы, мы можем грабить, убивать и даже иногда чувствовать смутное подобие кайфа.

Когда его свергают — это почти облегчение. Можно снова стать заговорщиком, жертвой, мстителем.

Сожри морковку. Обними крысу. Будь проще, тварь.

Может, и в аду его заставят репетировать этот бесконечный бой на саблях с тем же ****ским спортсменом, под аккомпанемент вечного скрипа и идиотского смеха команды, превратившейся в скелетов, но всё так же жадно взирающей на его единственный, выгоревший от вечного напряжения, глаз.

---

Гомбрович

---------------------

Горький

---------------------

Гофман

Продолжение в стиле Э.Т.А. Гофмана:

Ему явился Двойник — не в зеркале, ибо зеркал он чуждался, но в луже соленой воды, смешанной с кровью и рвотой, что болталась в трюмной течи.

----

Гофман

-------------------


Замятин

-------------------

Зощенко

Поставил даже вазу — правда, вместо цветов воткнул туда засушенную акулу-молот.


---------------------

Ильф и Петров

Одноглазый пират, волею судеб и хронического безденежья, оказался приписан к артели «Морстройпуть». Ему выдали лопату, каску с отбитым козырьком и бессрочное задание — копать. Копать траншею от одного никому не ведомого столба до другого, такого же безымянного, в пыльном портовом городке


-------------------

Вашингтон Ирвинг


-------------------

Искандер

-------------------

Джойс

-------------------

Матео Алеман

видели в его картинах не искусство, но дурное предзнаменование и сгустки нечистой совести.

Плоская крыша протекала во время дождя, губя и без того сомнительные полотна

Бренд его — черная повязка — обратился в посмешище: мальчишки, завидев его, кричали вслед: «Эй, циклоп! Продай глаз, купи себе крышу!»

– Ты, который гвоздями людей забивал, теперь мазню малюешь? Да мы тебе все эти холсты в жопу затолкаем, чтоб ты знал, где твое настоящее искусство!»

И в ту же ночь, под крики сов и вой псов, дом его был разграблен. Не золото искали воры (коего и не было), но хоть крупицу былого величия, хоть тень уважения к своему прошлому капитану. Картины изрезали абордажными ножами, краски смешали с грязью...

Монастырь? Бегство? Искусство? Все это — прикрытия для одной и той же трусливой души, что не смеет ни искренне каяться, ни до конца погрязнуть в пороке.

И так бредет он поныне, сей ходячий урок для всех, кто возомнил, что можно, испачкавшись в говне, отмыться одной лишь благой мыслью.

И конец ему, я уверен, будет под стать: не в бою, не в буре, а в какой-нибудь вонючей канаве, куда он свалится, споткнувшись о собственную тень, и где крысы, те самые, что выгрызли ему глаз, довершат начатое.

Ибо таков уж жребий всех, кто, родившись свиньей, тщится петь соловьем, забыв, что глотка-то у него все та же — свиная, и годная лишь для хрюканья да пожирания отбросов.

--------

Матео Алеман

...Сей морской волк, чей дух испорчен более, чем трюмная солонина, а совесть изъедена червями сомнений пуще, чем днище червями древесными, возлежал на плоской кровле своей, сей замене палубы, и взирал единственным оком на суету мирскую, что копошилась внизу, словно муравьи в растревоженном сахаре.

Но стоит лишь взойти солнцу, и снова разгорался в его груди адский огонь. Гордость, похожая на бешенство.

Он лаял на всех, кто выступал против него, ибо в этом лае был последний остаток его достоинства.

Он был готов на все: симулировать сумасшествие в психушке, лишь бы добыть нужные таблетки; вколоть в шею лошадиную дозу наркоты, чтобы хватило сил на последний налет;



------------------

Дидро

Власть, решил он, подобна его повязке: тот, кто её носит, видит лишь половину реальности, зато другую половину может свободно дополнять плодами своего воображения или страха.

он позволяет им ненавидеть капитана, спортсмена или китайцев — лишь бы не друг друга, пока идёт дело.

Люди для него были плоскими силуэтами: вот силуэт, способный ударить в спину, вот — способный украсть последний сухарь, а вот — просто силуэт, обречённый стать призраком при первой же абордажной схватке.

Философия, заключал он, рождается не из избытка ума, а из недостатка зрения.

Этот кусок ткани был его философским камнем: он превращал жалкого калеку в символ устрашения.

не существует ни рая для праведников, ни ада для грешников. Существует только море — равнодушное, бескрайнее и бессмысленное.


-------


Варлам Шаламов

Повязка на глазу — не от сабли, а от вспухшего бельма после побоев на этапе.

Брат он мне не брат, но в аду своя иерархия душ. Он выше. Он выжил дольше.

Его команда — это сотня теней, объединенных общим запахом смерти и кипятком из баланды.

Каждое движение, каждая мысль — на счету.

Я за него держусь. Как за корягу в ледяном потоке.

Луна над зоной — не царственная, а караульная. Она освещает пустую вымороженную землю, по которой даже тень пройти не может, не получив окрик конвоира.

Ад — здесь. Он реален, осязаем, его можно пощупать языком, прилипшим к железной кружке. Его можно вдохнуть — это запах дезинфекции, вшей, гниющей ваты.

искорка его окурка — не романтический символ. Это просто точка тления. Маленькая, дрожащая, готовая погаснуть от первого же порыва ледяного ветра. Как и он сам. Как и мы все.





--------------------

Григория Брейтман

только ветер шаркал по бетону пустыми пивными банками, как сдачу от несостоявшейся сделки.

в глазах плавали белые червячки от солнца.

----------------------

Бёрджесс

--------------------

Хантер С. Томпсон

-----------------------

Джим Томпсон:

-------------

Джон Фанте


-------------------

Саффранко

--------------------

Дональд Гойнс

-----------------


Трамп

Одноглазый пират — величайший пират всех времен, поверьте мне.
Никто не понимает пиратство лучше меня. Я — капитан, который действительно делал это. Я топил корабли — огромные корабли, прекрасные корабли. А эти так называемые «капитаны» сейчас? Слабаки! Сопливые бюрократы! Они проигрывают, они всегда проигрывают. Их команды смеются им в лицо — это позор!

У меня была лучшая команда. Огромная. И корабль — великолепный.
Правда, он скрипел. Ужасно скрипел. Это потому, что предыдущий владелец, полный неудачник, не следил за ним. Я починил его. Сделал его скрип тихим, элегантным — лучший скрип, который вы когда-либо слышали. Все говорили: «Одноглазый, как тебе удалось?» Я просто гений, вот как.

Дисциплина? Я создал дисциплину.
Раньше они все играли в карты. Целыми днями! Я сказал: «Хватит! Прекратите эту игру!» Теперь они играют в карты и отдают весь выигрыш мне. Это гениально. Все меня благодарят.

Китайцы? Я люблю китайцев.
Умные люди. Они пытались меня захватить — неудачная попытка, очень неудачная. Но мы договорились. Великая сделка. Лучшая сделка в истории пиратства. Они дали мне… свободу. А я дал им… перспективу. И трёх болтливых баб. Они были не в восторге, но я сказал: «Примите этот дар!» Они приняли. Теперь уважают.

Психушка? Фейковые новости!
Меня проверяли. Лучшие врачи — очень дорогие врачи — сказали: «У вас феноменальный ум. Агрессия? Это решительность. Эйфория? Это видение великого будущего». Я им поверил. Они были умные парни. А потом моя команда… пришла их проверить. С ломами. Врачи сразу стали ещё умнее, выдали самые лучшие таблетки. Для всего экипажа. Теперь мы все счастливы и очень продуктивны.

Так что запомните:
Скоро будет новая эра. Эра Одноглазого Пирата. Мы вернём величие. Мы заберём всё золото, всех баб, весь ром. И заставим всех этих шептунов в трюмах, этих спортсменов-неудачников, этих психологов-вредителей — мы заставим их кланяться. Они будут кланяться, а я буду проходить мимо с дубиной. Это будет красиво. Это будет огромно. Поверьте мне.

-----

Трамп

(ЗАПИСЬ С МИТИНГА НА ПАЛУБЕ. ШУМ ВЕТРА И ВОЛН)

Одноглазый пират? Не-не-не. Это НАШ пират. Лучший пират. Они говорят «жестокий»? Я говорю — ЭФФЕКТИВНЫЙ. Он знает, как вести дела. ПРЕКЛОНЯЙТЕ КОЛЕНИ, твари? Я бы сказал по-другому. Я бы сказал: УВАЖАЙТЕ ПОРЯДОК. Или получите по морде костылем. Очень хороший костыль, между прочим. Потрясающий.

Он накопил ПЯТЬ ТЫСЯЧ? Пять тысяч долларов на подкуп? Я знаю этих чиновников. Ужасные люди. Слабые. Глубинное государство в порту! Они не дают великим пиратам работать. Я бы построил САМЫЙ ЛУЧШИЙ, САМЫЙ БЕЗОПАСНЫЙ порт. С огромными стенами от ветра. И одноглазый платил бы НАЛОГИ. Справедливые налоги. Не как эти воры с Восточного побережья, которые только и делают, что стреляют и головы у трупов отделяют. Позор!

Одноглазый пират в психушке? Это УЖАСНО. Они ставят ему диагнозы. Эти врачи — возможно, вообще не врачи! Может, они из Китая?


-------------------

Хрущев

-----------------

Сталин

Одноглазый пират — наш наркомвоенмор. Жизнь мне спасающий железной дисциплиной. Возлюбил я его больше, чем родного брата. Вы как хотите, но не могу сказать, что его директива мне надоела. В такой ситуации плевать на ваши хотелки или что вам он не очень нравится. Исполняет он всё, что партии в голову взбредёт — лишь бы мысли были правильные, выверенные ЦК. Лишь бы и мы исполняли все его указания. Он может даже ударить нас костылем истории — уверен, это будет не больно и полезно для дела. Мы всегда поможем ему с индустриализацией и коллективизацией — и даже врагов подкинем. Вся водка за его столом — с развязанным языком у него гениальные речи о мировой революции. Я не умру, пока длятся они. Иначе придется отправиться в лагеря — и в места не совсем благодатные. Лучше уж продлить эту пятилетку — слишком часто я сокращал предыдущие нормы. Поэтому на пирата своего, считай, молиться буду — и буду лаять на всех, кто выступит против него, начнет залупаться. Со своими залупами вам бы свои силы попробовать на трудовом фронте. Брысь отсюда, твари проклятые, на кулаков своих залупайтесь — а иначе я пирата на вас натравлю…

Одноглазый пират накопил пять тысяч долларов золотом для закупки станков за границей. Зимой дуют свирепые ветры классовой борьбы, и нету вредителям пощады. Вся команда сидит в кабинетах, изображает преданных товарищей, но одноглазый слишком известен, он не может нигде показаться без охраны, он вынужден безвылазно работать в Кремле, в кабинете вместе с верными соратниками. Баб ему приводят только проверенных, да и то в темноте, чтобы не знали дороги болтливые куртизанки. А пять тысяч долларов было невыносимо трудно выжать из буржуев, приходилось кидаться на все подряд уловки. Каждый пятилетний план — одна и та же битва…

Одноглазый пират занимает почетное место в Политбюро. Он лучше других проявил себя в последней чистке. К тому же был устранен председатель. Когда одноглазый вскрывал вражеские гнезда, все слышали, как эти вредители визжали, а другие, похоже, только протоколы составляли. Страшная нужна нам воля. Хватит оппортунистов. Темпы упали. Враги скоро будут смеяться в лицо. Дисциплина тоже ни к черту. Всей командой вчера в преферанс играли, не было никого на партийном собрании. Кстати, одноглазому все проиграли. Тут одноглазый руку поднял устало и молвил: преклоняйте, твари, головы перед партией… С папкой дел обходит строй склонившихся аппаратчиков, планирует для острастки расстрелять одного…

Страшную месть планирует мой одноглазый. Лишили его доверия на съезде. Припас он компромата, а также пару килограммов доносов. Сидит в кабинете, а сам чутко следит за тем, что происходит в коридорах власти. Там все смеются, сковырнув одноглазого, они очень расслабились. Змеится улыбка, сверкает единственный глаз. Жаль, конечно, что доносы грубые, их не каждый проглотит. А компромат может оказаться липовым. Ссучились все. Их души еще учить и учить....

Одноглазый пират — наш железный нарком. Только при нем едем в светлое будущее с целым эшелоном энтузиазма. Никогда не поделится властью. Своего верного пса поставил охранять дверь. Но и он же не беспартийный? Может, всё же кого-то слушает по ночам? Если честно, такие расклады, что хочется кинуться под поезд. Нас за винтиков держит. Инициативу всю отобрал. Кормит только лозунгами. Все кадровые перестановки делает сам. Сексотов вперед высылает, чтобы товарищи расслабились… Пока не кончились, у них были с ядом для крыс конфеты, но потом оказалось, что можно и так. Главное, выбрать момент подходящий и за горло крепко держаться гвоздем диалектики… В жопу морковку, ребята, начинаем борьбу с уклоном…

Одноглазый пират чувствует себя беспомощной щепкой в океане мировой контрреволюции. Совсем от рук отбился аппарат. А тут еще угроза войны. И троцкистский шум. Какие-то педики с криком «перманентная революция». Неужели опять одному отбиваться? Неужели опять не оценят? Быть может, втайне им троцкисты нравятся. И война лучше вечной бюрократии. Но пережить вместе с троцкистом чистку способен не каждый. Всё же, деликатней махай дубинкой, одноглазый, в такой ситуации. И в жопу тезисы воткни, мол, уже занята…

Алкаши, вредители, шабашники, бывший князь… дворники и спецпоселенцы — и одноглазый пират. Сунули в руки лопату на стройке Беломорканала, но копать ему совершенно не хочется… Пошел выпить водки с вертухаями, по плечам одобрительно чекистов похлопал… Но тут сунули в руки метлу уборщика в канцелярии… ****ь, пока нескладуха, жарко и слишком уж много доносчиков… Да еще этот дебильный ударник-стахановец… Потом ****о начальнику этой метлой разобью…

Одноглазому пирату снится коммунизм. Ворочается на своей кремлевской койке, инстинктивно ищет хоть какую-то вражескую голову. Донесений уже пол сейфа, но в аппарате они крепко застряли. Ждут новый, груженый шпионами из-за границы состав. Лучше бы с диверсантами эшелон попался. Они иногда, для развода, везут и идеологических проституток. Правда, долго не живут они в Лубянке, допросы слишком жесткие. Чтобы нравы смягчить, завалить надо страну дровами…

В глухой царской России одноглазый пират-большевик. У всех бороды по пояс и старинные картузы. Крестьянские речи. Сам одноглазый скорее подпольщик еще, чем настоящий комиссар. Неуклюже он агитирует. Льет слезы скупые, когда расстреливает белогвардейцев. Но все кончилось тем, что наганом один дурак успел выстрелить в потолок — и он тогда обозлился. Контуженный, с утра теперь может «Интернационал» орать, мешать чай с первачом и по ночам писать директивы прямо на обороте доносов. Прощают ему, потому что врагов на раз выявлять научил всю партию — мол, берешь его сначала за идеологическую бороду…

Одноглазый пират утопает в отчетах. Это специальная программа партии по превращению человека в винтик. Пират сначала яростно мнет и рвет бумаги, но их слишком много, и они мягко сопротивляются. К тому же, разорванный доклад заменяется новым. Тогда пират ложится на ковер, т.е. на пол кабинета. Под столом лежит, а бумаг так много, что даже люстры не видно. Тут секретарше… тьфу, товарищу приносят обед — сплошь какие-то папки с делами. Пират корчит рожу, швыряет их, но работать-то надо. Взмок наш вождь, он уже к сдаче позиций готовится. И тут его настигает катарсис. Он на коленях Маркса молит о диалектике. Потом вкушает доступные сводки. Запах бумажной пыли. И тут его вырвало чернилами. Он к Энгельсу обращается снова. Потом мчится, ломая столы, но они не кончаются, а сверху градом сыплются шифротелеграммы…

Одноглазый пират — его эмиссары с вечера тут рожами отсвечивают, анкеты проверяют. Народ как наскипидаренный бегает. Две фракции, а третья — НКВД. Слишком большая нагрузка для такой маленькой партии. К одноглазому надо бы послать делегацию, но никто не решится войти. У одноглазого палец уже пляшет на кнопке звонка вызова. Решает, с какой твари начать. Нагрузка и для него высока. Кругом оппортунисты. Что же тогда будет на старости лет? Ну, где же чистые кадры…

Одноглазый пират в теплой тьме кремлевского кабинета бежит мыслями к далеким стройкам. Во тьме их, конечно, не видно, но в газетах они вроде бы были....

----------------------

Горбачев

-------------------

Брет Истон Эллис

-------------------

Довлатов

---------------

Диккенс

---------------

Дюма

------------

Канетти

--------------

Керуак

---------------

Лавкрафт

Корабль-склеп не скрипел — он стонал. Древесина его, пропитанная столетиями соли, крови и отчаяния, обрела нервную систему.

Луна в мертвом штиле была не светилом, а гигантским, гноящимся сальником на лице космоса, ее свет был сифилитическим и проникающим. Под ее взглядом шрамы на его теле начинали зудеть, будто под кожей шевелились не гвозди прошлых ран, а яйца неведомых существ, ждущих сигнала для вылупления.

Небо было не черным. Оно было цвета свежевырванного внутреннего органа, с прожилками черных и фиолетовых теней.

----

Лавкрафт

Стон шел не от досок и канатов, а из самой его гнилой, намокшей сердцевины, будто в трюме, среди крыс и говна, открылась щель прямо в холодное чрево мира.

Во сне — а спал он теперь урывками, в кошмарах наяву — ему являлись Холмы. Не те, далекие, к которым он когда-то бежал, а иные: багрово-черные, пульсирующие, усыпанные не камнями, а спящими, полупереваренными телами его жертв. И с вершин тех холмов лился немой зов, звук ниже всякого слуха, от которого дрожали кости и плавился разум.

Наутро он нашел на баке Балбеса, самого тупого матроса. Тот стоял, уставившись в свинцовое небо, и из его открытого рта медленно выползал мокрый, переливающийся всеми цветами плесени усик, похожий на щупальце слизня.

Их шкура покрывалась солевыми наростами, как у глубоководных тварей. Они шептались по ночам на языке, похожем на лопанье пузырей в гниющей тине. Одноглазый понял: его «лафа», его жестокий, но понятный мир с бабами, ромом и золотом, была лишь тонкой коркой над бездной. И бездне стало тесно. Она прорастала сквозь щели.


----------------

Ларошфуко

Штиль на море — такое же испытание, как и шторм. В шторм ты борешься со стихией. В штиль — с призраками в голове каждого члена команды.

-----

Ларошфуко

Одиночество — это когда тебя окружают люди, которым ты доверяешь настолько, что спишь с одним открытым глазом. Одноглазому в этом смысле легче.

Власть — это умение заставить других полюбить свои цепи. Хотя бы до первой удобной гавани.

Дружба среди пиратов крепка ровно до тех пор, пока твой друг не решит, что твоя доля крупнее его доли.

Страх — лучший штурман. Он всегда найдёт мель там, где карты сулят чистую воду.

Мы презираем слабых не за их слабость, а за то, что видим в них своё отражение до первой удачной абордажной схватки.

Жизнь — это шторм, где одни тонут сразу, а другие — медленно, но все одинаково захлёбываются.

Говорят, у меня нет сердца. Это неправда. Оно есть. Просто оно похоже на старый, исцарапанный компас, который ведёт всегда в одну точку — туда, где темнее.

Я не боюмь ада. Я уже на своём корабле его построил. И знаю каждого черта в лицо.


--------------

Лафонтен

----------------

Алистер Кроули

----------------

Гомер

Так молвил, и в ночи корабельной, где скрипы,
Как стоны теней, прорезали мрак багрянистый,
Встал Одноглазый, герой, многоскорбный и ярый,
Повелитель гребцов, укротитель пенных пучин.
Не спало его око, что Фуриям подобно,
Сверкало во тьме, как угли в пещере Гефеста.
И молвил, к волнам обращаясь, как к братьям-кентаврам:

«О вы, седые стада Посейдона-владыки!
Зачем вы меня, как щепку, мечете меж бездн?
Ужель не насытился гневом своим громовержец,
Что в битве за честь мне выбил очище светлое?
Иль Аид скучает в чертогах своих безотрадных
И жаждет души моей, окутанной дымом проклятий?»

-------------------

Роберт Стивенсон

-----------------

Шолохов

-------------

Хемингуэй

-------------

Евгений Шварц

--------------

Плутарх

---------------

Шамфор

---------------

Честертон

-----------------

Шиллер

-----------------

Шукшин

Одноглазый пират на берегу. Стоит, смотрит на море, а сам думает — чё я, дурак, всё в море да в море? Тут земля. Тут пахнет, брат ты мой, полынью, а не солью. И пыль на сапогах — она родная, она не скрипит на зубах, как эта проклятая морская. И птицы поют, а не чайки орут, как продавщицы в базарный день.

А в деревне этой его не знают. Видят — мужчина крепкий, один глаз закрыт, ходит, на хромую ногу припадает. Думают — инвалид с войны, заслуженный. Жалеют. Бабка одна, Анисья, позвала как-то на уху. Сидят, едят. А уха — огонь. С дымком, с лучком, с картошечкой.
— Ты откуда будешь, сынок? — спрашивает.
Одноглазый молчит, ложкой ворочает. Потом бух:
— С моря.
— С какого моря? Рыбак?
— Не рыбак, — говорит пират, и глаз его единний туманится, — мореход.
— Ага, — кивает бабка, — понятно. Значит, судьба тебя помотала. И глаз... это на том море?
— Крыса, — хрипит пират неожиданно, — крыса выела, зараза.
Бабка крестится.
— Ох, твою ж мать! Звери, значит, кругом. И на море, и на суше. Ты закусывай, закусывай, не думай. Грех вспоминать.

-----

Шукшин

-------------------

Салтыков-Щедрин

Продолжение в стиле М.Е. Салтыкова-Щедрина:

По неисповедимым судьбам российской государственности, случилось так, что Одноглазый пират, по причине временного затишья в морских делах и избытка накопленного капитала, был назначен градоначальником в город Глупов. Пират, коему более пристало размахивать абордажной саблей, нежели канцелярским пером, вступил в должность с тем же простодушием, с коим привык разделывать трюмных крыс.

«Реформировать надобно! — возвестил он, возведя единственный свой глаз к потолку присутственного места. — И реформировать круто!»

Усмотрев, что главной проблемой Глупова является излишняя, по его мнению, разговорчивость обывателей, он издал указ: «Дабы мысли свои беречь для правильных государственных нужд, говорить дозволяется лишь по очереди, вытягивая соломинку. Кто без соломинки ляпнет — того на сахарный тростник в каторгу!» Город погрузился в гробовое молчание, прерываемое лишь шелестом тянущихся соломинок.

Заботясь о нравственности, Одноглазый градоначальник повелел всех городских собак, напоминавших ему судовых крыс, обрядить в мундиры квартальных надзирателей. «Пущай народ приучается к бдительности!»

озаботившись просвещением, он распорядился все книги в городской библиотеке переплести в кожу и пустить на сапоги для пожарной команды. «Пользы больше будет! — резонно замечал он. — По книгам ходить — только мозоли набивать, а в сапогах и потушить чего можно, и парад пройти».

Историю же города велел писать заново, исключительно в жанре баек и небылиц, «ибо правда-матка для слабых желудков вредна, а повеселить народ — дело благое».

Горожане, вначале изумлённые, вскоре впали в привычную глуповскую апатию, лишь изредка ворча: «Под брезентом, что ль, живём? Аль в трюме?» А Одноглазый пират, глядя на сию немую картину, впадал в меланхолию. «Эх, — думал он, поскрипывая деревянной ногой по паркету, — команда нынче не та. И драк нету стоячих, и рому настоящего… И в кого стрелять — все как один, словно бараны предзабойные. Искуса нет в управлении!»

И тогда, дабы расшевелить подданных и вдохнуть в них дух пиратской вольницы, он замыслил грандиозную акцию: устроить для всего города обязательную качку, раскачав на тросах ратушу и прилегающие строения. «Пусть, значит, почувствуют, что такое жизнь морская! И дисциплина сразу появится, и сноровка!»

Проект сей, впрочем, остался неосуществлённым, ибо в одну из ночей градоначальник, тоскуя по настоящему делу, тихо свернул с поста, прихватив сундук с казной и двух самых бойких псов в мундирах.

------



Салтыков-Щедрин

«Зачем, — размышлял он, лёжа на плоской крыше ратуши, — зачем кидаться на корабли с риском быть подстреленным, когда можно обложить обывателя налогом на воздух, на тень от паруса, на плеск волны и на саму возможность не быть ограбленным в очередной раз? Система, братец ты мой, система!»

Казённую палату определил в трюм, куда свозилось всё награбленное, то бишь собранное, а казначея, за лишнюю бдительность, посадил на цепь, дабы, подобно попугаю, только повторял: «Пиастры целы, капитан!»

Но недолго длилась его административная идиллия. команда-обыватели, хотя и кланялись, и кричали «Виват!», оказались на редкость малодобычливы: живут — не то чтобы бедно, а как-то мелко, по-клопиному, и награбить с них, кроме редьки да самотканых портков, нечего. Пират же привык к звону червонцев, а не к скрипу лаптей.

издал он указ, в коем предписывалось всем глуповцам немедленно заболеть морской болезнью, дабы чувствовать единение с начальством. А для профилактики сей болезни обязал всех ежедневно качаться на качелях и питаться исключительно солониной с сухарями. Непокорных же лечил костылем, приговаривая: «Вот тебе и качка! Вот тебе и свист ветра в ушах!»

Так и правил он далее, скрежеща зубами от злобы бессильной и кроша костылём ступени ратуши, символ собственной, столь блестяще учреждённой и столь бессмысленной власти. А обыватели качались на качелях, жевали солонину и шептались, глядя на его одинокую фигуру на крыше: «Страшный у нас капитан. Хватит мазуриков. А то доходы упали…»