Муса и Рюрик

Рассказ монаха Игнатия (1959-2022)

Я часто вспоминаю эту историю, и последние пятнадцать лет почему-то чаще, чем раньше.

Я начинал свою трудовую деятельность инженером в Северном лесоустроительном предприятии г. Вологды в самом конце "застойной" брежневской эпохи, когда престарелый генсек уже пожинал плоды своих литературных творений, с трудом отличая при этом "нефтяников Азербайджана" от "душманов Афганистана".

Как молодого специалиста меня определили к опытному в тёмных лесных делах начальнику партии Кушкину, человеку достаточно интеллигентному на фоне его коллег и относящемуся ко мне с отцовской теплотой. Невысокий, в строгом чёрном костюме, с начинающей седеть шевелюрой, он терпеливо вводил меня в круг моих обязанностей, попутно тихим, чуть шепелявым голосом наставляя на путь истинный:

- Почему это вы пишите стержнем? У вас что, нет ручки? Как потерялась? У инженера всегда должна быть в кармане ручка.
И он доставал свою из нагрудного кармана и вручал мне так торжественно, словно это был маршальский жезл или волшебная палочка.

Наша партия, включавшая человек восемь-десять инженеров и техников, входила в состав экспедиции, готовящейся на полевые работы в один из лесхозов республики Коми. Северная весна не спешила обогреть теплом землю, но засидевшиеся за письменными столами лесоустроители уже истосковались по вольной жизни, где на лесных просторах и охота, и рыбалка, и "фронтовые" сто грамм, а высокое начальство и семейные узы так далеко, что всем этим можно заниматься беспробудно. Ну а работа - она так, между делом, когда голова не сильно болит. Грозное обвинение начальства - "он в лес не ходит" всегда можно смягчить бутылочкой коньячка, да и собственно говоря, зачем ходить в лес - ноги топтать, когда есть аэрофотосъёмка. Сиди себе на уютной лесной полянке под Шишкинской сосной и вдыхай аромат её смолистых веток: костерок, раскладные стол и стул, а на столе среди груды аэрофотоснимков "беленькая", огурчики, хлеб, банка консервов. Сиди себе хоть целый день и дешифруй: состав пород, возраст, высота, диаметр, запас кубометров на гектар и т.д. А устанешь, можно в деревню сгонять за подкреплением. И прогулка, и никто тебя не упрекнёт, что "в лес не ходишь". Дорога-то она всё лесом - лесом...

Конечно, такой образ жизни могут себе позволить только матёрые опытные инженеры. Они пьют-пьют да дело знают. Впрочем и они ошибаются, если слишком доверятся аэросъёмке - она ведь тоже устаревает - но это уже медицинский факт, "перетрудился человек", пора на заслуженный отдых.

А инженерно-техническая мелюзга должна исправно ходить по просекам двадцать километров в день: глядеть, считать, измерять и записывать все лесные данные в таксационную карточку. И желательно без грубых ошибок, а то зимой на камеральных работах голову сломаешь, сводя концы с концами. Начальство может и простит, там живые люди - тёртые калачи, знают прекрасно, как это всё бывает. А вот ЭВМ, в которую нужно всю эту информацию загонять, не простит ничего. У неё свой язык, своё понятие: 0-1, 1-0, есть контакт - нет контакта. Только плюётся в ответ: "Грубая ошибка при заполнении данных", пока вообще не перестанет с тобой разговаривать как надувшаяся тёща. И вот поди ты, найди с ней общий язык, если ты когда-то полгода назад в лесу с похмелья не ту закорючку поставил в карточке, например, вместо первого бонитета поставил пятый или в возрасте ошибся: написал не сто, а десять. И где теперь этот несчастный ноль искать? В общем, зимой у инженера жизнь тяжёлая, если летом он пел как "попрыгунья-стрекоза".

Вот такой "производственной деятельностью" и занимался уже третий год мой старший товарищ (правильнее сказать, коллега) по лесоустроительной партии Муса Байдурахманович Мавлимбердиев. Как и почему попал он из ногайских степей в лесотехнический институт, не знаю (скорее всего по программе создания национальных кадров), но после окончания учёбы озеленять родные просторы он не поехал, а дунул на далёкий Север. Вероятно, национальная специфика, которую выдавало круглое с узкими маленькими глазками лицо восточного человека, устраивала его не во всех аспектах, и он мирился с жизнью в комнате общежития, где обитал вместе с женой и двумя маленькими детьми.

На полевых работах, куда жену не возьмёшь, он завёл непионерские отношения с одной молодой особой из соседней партии. Жена прекрасно знала и особу, и отношения, но будучи воспитана по шариату, вела себя спокойно и с пониманием дела.
Так получилось, что с Мусой, отчество и фамилию которого так и не смог выговорить наш начальник Кушкин, я был поселён по приезду на полевые работы в деревянном брусковом доме лесопункта Изъяшор.

Мне, как самому молодому специалисту, не доверили ответственные таксационные работы, а поручили обследовать молодняки, вырубки и лесные культуры. Объясняя мне суть работы, Кушкин не раз подчёркивал её важность и значимость для успешной работы экспедиции. Подвыпив, он проговаривался, что эта работа, в сущности, никому не нужна, чем ставил в тупик мои наивные мозги, ещё не постигшие всех хитрых законов профессионального мастерства. Я был в недоумении, но делал порученное с усердием, пока не понял, что всё это "лажа", на которой много не заработаешь, не то, что на таксации, и которая действительно никого не интересует.

Вместе со мной путешествовал по вырубкам, молоднякам, гарям и болотам лесник местного лесхоза комяк Костя - сухощавый пропитый мужик, который не выходил на работу без фляжки с "кавой". Так я называл ту фантастическую смесь тройного одеколона и кофе с молоком, к которой он прикладывался каждые полчаса. Вскоре он дурел и только отвлекал меня от работы: "Курить че (Курить хочу)".

Он садился на моховую кочку, раскуривал цигарку и отхлёбывал из фляжки. Летом в лесу было душно и влажно, особенно после дождя.  Костя спотыкался и, упав на кочку, тяжело дышал, выкатив глаза. Мне казалось, что он сейчас окончит свой жизненный путь прямо у меня на руках. Толку от него в работе было мало: "Меня пошлёт лесничий сосну сеять, а я семена в мешке в землю зарою, а сам на дачу (так он называл свою избушку на кордоне) бражку пить".

Вскоре мне пришлось убедиться в правдивости его слов, поскольку я так и не обнаружил лесных культур, числившихся на бумаге. В лучшем случае это были вырубки с частично сохранившимся молодым подростом сосны и ели, в худшем - голые, заболоченные пустоши.

В конце концов я не вытерпел и попросил дать мне другого лесника - помоложе и потрезвей, что и было исполнено.

Муса работал не с лесниками, а с рабочим, приехавшим с экспедицией из Вологды, худощавым мужичком явно крестьянской закваски, молчаливым и с печальными глазами, на удивление выдержанным, спокойным и трудолюбивым. Он выделялся на фоне разбитной вольницы, не просыхавшей, пока её не забросят в лес за сто вёрст от ближайшего магазина - настоящих пролетариев лесного дела, у которых своего ничего, даже штанов, но они готовы рубить просеку с утра до ночи, если знают, что в конце её на пне ящик водки. Честно говоря, я завидовал Мусе, намучившись со своим Костей и наблюдая за поведением нашего рабочего класса.

Звали рабочего Юра, по паспорту Рюрик, но он почему-то стыдился своего громкого имени. Порой люди бывают недовольны родительским наследством. Был у нас в экспедиции молодой инженер по фамилии Мышей. Пролетарии звали его Мишель на французский лад. То и другое ему надоело, и он взял фамилию жены и стал Оленев. Но это так, к слову.

Так вот Юра-Рюрик был у Мусы чем-то вроде денщика: разжигал печь и костёр, варил пищу, таскал в рюкзаке котелки, продукты и всякое лесное снаряжение, стирал походную робу. Муса и командовал им как денщиком: "Юра - туда. Юра - сюда. Сиди здесь. Встань там". Ничего человеческого, выходящего за рамки формальных командно-административных отношений, в этом не было. Скорее напротив, высокомерие и плохо скрытое презрение как к человеку низшей касты.

Кастовое сознание проявлялось и у других членов нашей экспедиции, но в довольно своеобразной форме. Существовал неписаный закон: инженер не может пить вместе с пролетариатом. То есть инженеры пьют с инженерами, техники с техниками, а рабочие с рабочими.

Конечно, инженер может выпить с техником, и даже техник может выпить с рабочими, но чтобы инженер пил с рабочими - никогда. Если инженер пьёт с рабочими - это конченый человек. Завтра его найдут в лесу с пропоротым брюхом, и пойди докажи, что это секач, которым рубят просеки, а не сучок упавшей сосны. Никто и искать не будет виновника. Потому что сам виноват - конченый человек.

Но у Мусы было что-то другое - не чувство самосохранения, а какая-то "байская" закваска, принесённая им в таёжные северные леса из родных ногайских степей. Так Мамай мог обращаться с пленным и поставленным ему в услужение русичем.
Меня это удивляло и раздражало: с моим несчастным Костей было гораздо больше поводов к такому отношению. Но Юра? Ведь если разобраться, он - золотой человек, работящий, покладистый, трезвый.

Прошёл месяц нашей совместной жизни в посёлке. Мы с Мусой с утра уходили в лес, каждый в свою сторону, а к вечеру возвращались в избушку. Наши помощники следовали за нами.

Лесные странствия по просекам, вырубкам и болотам были прерваны приездом с инспекционной проверкой нашего начальника Кушкина. Меня он почти не мурыжил, не проявив особого интереса к моим "обследовательским" работам, а сразу ушёл в лес с Мусой, проверять его таксацию. Вернулись они под вечер утомлённые долгим переходом. Рюрик плёлся следом, гремя котелками, с несколько унылым видом. Чувствовалось, что ему надоело таскаться по лесу за Мусой, который им постоянно помыкал.

Как только инженеры сели за стол, на нем появилась "с устатку" заранее принесённая Мусой бутылка коньяка. Кушкин оживился, и стало ясно, что инспекция окончится для Мусы вполне благополучно, несмотря на некоторые упущения в его деятельности. Разговор скоро вышел за рамки производственных отношений и принял живой и непринуждённый характер, и всё казалось идёт нормально, как вдруг Кушкин после очередной стопки коньяка молча рухнул со стула на пол. Попытки привести его в чувство не удались, хотя пульс бился и дыхание не прерывалось - было ясно, что он жив, но находится в полнейшей отключке.

Падая, Кушкин ударился лицом о край стола и слегка рассёк бровь. Возможно, от удара он потерял сознание. Мы вытерли кровь у него на лбу, который слегка посинел в месте удара, и за руки-за ноги положили пострадавшего в кровать, которую он тут же подмочил.

Утром Кушкин вскочил как ни в чём не бывало, пошёл умываться и обнаружил у себя рассечённую бровь и фингал.
- Как это меня вчера в лесу веткой хлестнуло? - удивлялся он, рассматривая в зеркале свою физиономию.

Мы с Мусой ему посочувствовали - ведь в таком виде ему предстояло встретиться  с другими инспектируемыми лицами и с начальником экспедиции. Было ясно, что Кушкин ничего не помнит из вчерашнего. Однако пустая бутылка из-под коньяка говорила о том, что его инспекционная проверка прошла не зря, и довольный собой и нами он отправился проверять  других членов нашей партии.

Муса провожал Кушкина до попутной машины, получая последние начальственные наставления, а Рюрик уныло убирал со стола окурки, пустые банки из-под консервов, куски хлеба и злосчастную коньячную бутылку. Там было недопито на дне грамм двадцать. Скосив на меня глаз, Юра приложился к бутылке и высосал оттуда следы былой роскоши. Собрав мусор в пакет, он вышел из дома, и в этот день я больше его не видел.

На следующее утро я как всегда ушёл в лес, а вечером, вернувшись домой, увидел то, чего никак не ожидал: пьяный Рюрик стоял, покачиваясь, перед разъярённым Мусой и отчаянно вытаскивал из рюкзака и кидал на пол пожитки - котелки, чашки, буссоль, болотные сапоги, журнал таксации.

- Муса - ты плохой человек... Ты оч-ч-чень плохой человек... Мне надоело таскать за тобой всё это... Ты плохой хозяин... Я не буду у тебя работать...
Пьяные слёзы текли по его сморщенному лицу. Чувствовалось, что его достало и гиря его терпения дошла до полу.

- Скотина... - Муса ударил его в нос, и Рюрик вылетел мимо меня в открытые двери, скатившись с крыльца на песчаную дорогу.
Увидев меня, взбешённый Муса чуть сбавил проявления гнева и, собирая в рюкзак разбросанные вещи, пояснил ситуацию:

- Сволочь... Он запойный. Держится месяц-другой. А потом... пошло-поехало. Потому и бомжом стал - жена из дома выгнала... Сволочь... Я его ещё по прошлому сезону знаю.

Я был удивлён таким поворотом событий, и хоть мне не нравилось отношение Мусы к Рюрику, я не предполагал, что терпение его может лопнуть и завершиться скандалом. Вскоре я пошёл в поселковую столовую поужинать, намереваясь по дороге встретить Рюрика и, быть может, поговорить с ним. Но я не встретил его на пути ни туда, ни обратно.

Подходя к дому, я заметил у крыльца пустую бутылку из-под водки, а из самой избы неслись какие-то крики и вопли. Рванув дверь, я увидел следующую картину.
Муса, прижав Рюрика к кровати и заломив ему руку своей правой рукой, другой бил его по лицу, по щекам, по которым текли слёзы, по разбитому в кровь носу и хрипел:

- Говори, сволочь: "Муса - хороший человек... Муса - хороший хозяин... Я буду на него работать..."

На что Рюрик, вздрагивая от боли в заломанной руке и от ударов по лицу, повторял за ним:
- О-о-о... Муса - хороший человек.
- О-о-о... Муса - хороший хозяин...
- О-о-о. Муса - самый лучший хозяин... Я буду у него работать...