Никола Тесла

Он брал компас. Клал на стол. Следил за стрелкой. Она колебалась от шагов по коридору, от конок на улице, от невидимых токов в стенах. Его работа начиналась не с идей, а с калибровки тишины.

Номер 3327 в «Нью-Йоркере». Предметов — минимум. Каждый на своём месте. Расстояние от края стола до чернильницы — постоянное. Это было не педантичностью. Это был способ обнулить переменные. Чтобы единственным движением в комнате была мысль.

Он садился. Клал ладони на столешницу, чувствуя её микровибрации. Закрывал глаза.

Темнота была не пустотой. Это была среда. В ней возникали структуры. Не образы — каркасы. Силовые линии как рёбра кристалла. Он ощущал их не зрением, а чем-то вроде чувства равновесия. Как будто внутри черепа был ещё один, более тонкий вестибулярный аппарат, настроенный на напряжённость поля.

Когда структура становилась стабильной, он начинал наполнять её веществом. Медью для проводимости. Железом для магнитных свойств. Изоляцией. Он не представлял это — он знал удельный вес, температуру плавления, сопротивление. Цифры появлялись сами, как показания прибора.

Асинхронный двигатель. Он провёл с ним в темноте три недели. Мысленно запускал, останавливал, менял толщину провода в обмотках, наблюдая за изменением КПД. КПД был не числом — он был ощущением плавности, отсутствия задержки. Когда вращение стало идеально ровным и холодным (он чувствовал его температуру), он открыл глаза и вызвал механика.

— Медный цилиндр, диаметр девять с половиной сантиметров. Сердечник из пластин такой-то толщины. Обмотка — провод 14-го калибра, ровно семьдесят три витка на каждый паз.
— А допуск, мистер Тесла?
— Никакого допуска. Сделайте точно.

Механик, человек с обожжёнными кислотой пальцами, построил машину по этим указаниям. Подключили ток. Ротор пришёл в движение без рывка, с тихим, ровным гулом. Механик долго молчал, потом ткнул пальцем в воздух возле вала.
— А трение-то где? Звука почти нет.
— Оно и есть там, где должно быть, — ответил Тесла. Он уже не смотрел на двигатель. Он смотрел в окно, где на карнизе сидела птица. Двигатель был закончен. Он интересовал его только как доказательство работающего метода.

Его ритуалы были не суевериями. Это были инженерные процедуры для сознания.
Он мыл руки не до, а после мысленного сеанса — чтобы смыть с кожи остаточное ощущение тока.
Перед едой обходил стол три раза. Это гасило посторонние вибрации от его же собственного тела.
Он считал шаги до почтового ящика. Если сбивался, возвращался и начинал сначала. Беспорядок в подсчёте означал беспорядок в мыслях. А мысль должна была быть чистой, как вакуум в колбе.

С голубем он разговаривал не о любви. Это была проверка гипотезы.
Белая голубка садилась всегда на один и тот же угол карниза, её левое крыло было направлено строго на северо-восток. Он стал класть крошки на подоконник в определённые часы. Птица стала приходить. Он наблюдал за тем, как она поворачивает голову, как смотрит. В её движениях не было ни одной случайной составляющей. Она была живым воплощением детерминированной механики. После совещаний с инвесторами, где ему приходилось переводить видения в слова, а слова — в обещания прибыли, он возвращался в номер, и голубь сидел на спинке кресла. Он садился напротив и просто смотрел. Это восстанавливало внутренний камертон.

Его поражения были поражениями перевода.
Он говорил «резонанс Земли», а слышали «большая антенна».
Он рисовал схему передачи энергии через ионосферу, а видели «фантастически дорогой телеграф».
Им нужны были устройства. Ему нужно было завершить систему в своей голове. Когда он понимал, что объяснение бесполезно, он просто замолкал и уходил. Внутри у него всё уже работало. Внешняя неудача была не более чем шумом, который можно отфильтровать.

Последние годы. Номер тот же. Стол пуст. Лабораторий нет.
Но если он закрывал глаза, перед ним разворачивалась сеть. Башни-резонаторы на континентах. Лучи, корректирующие погоду. Генераторы, питающие города из эфира. Всё соединённое, всё работающее в унисон. Он сидел в кресле, руки на коленях, и слушал гул этой несуществующей машины. Он улыбался.
Внешний мир давно перестал быть мерилом успеха. Успехом была завершённость схемы в его сознании.

Он умер в кресле. Со стороны — старик в дешёвом костюме, один в гостиничном номере.
Но в момент, когда остановилось сердце, в его внутренней лаборатории всё работало: турбины вращались без трения, ток бежал по идеальным проводникам, башня в Уорденклифе наконец-то посылала свой импульс сквозь планету, и весь мир — тот, другой, настоящий — на секунду становился таким, каким он его видел: чистым, соединённым, резонирующим в унисон.
А потом свет погас. Но схема осталась законченной. Безупречный чертёж в пространстве, где нет пыли, коррозии и компромисса.