Фридрих

Над всякой глупостью, над вскою гордыней
Не потешаясь зря и не клонясь пред ней,
Среди людей, как если средь пустыни,
Прошествуешь ли жизнь шагами честных дней?

Не каждый друг твой — Брут, не каждый враг — мерзавец,
Ты сам ещё предашь до крика петухов,
На отсеченье дав не голову, так палец,
Ты пальца не отдашь, откажешься от слов.

До гроба обещав любить, любить не станешь.
Твой гроб ещё в лесу, в нём птицы гнёзда вьют,
Ты ж женщине другой силки свои расставишь
И клятвы те же дашь: менять их — глупый труд.

Ругая дураков, когда дурак — начальник,
Ты будешь делать вид, что он-то не дурак.
Кляня на кухне власть, на улице мычаньем
Любой ты встретишь гимн, любой приветишь флаг.

И ты не виноват. И я тебе подобен.
Ведь короток век наш, и хочется прожить
Не то чтоб спокойне́й, не то чтобы удобней,
Но так, чтоб лишний раз не выпало тужить.

И нас пугает всяк, идущий как в пустыне,
Когда глядит на нас и, видя нас насквозь,
Как если мимо нас глядит он, и мы стынем
От злости и стыда. Но что ему та злость?

Над нашей злобою, над нашею гордыней
Не потешаясь зря и не клонясь пред ней,
Идёт он среди нас, как если средь пустыни,
Проходит свою жизнь шагами честных дней.

И нож роняет Брут и смотрит ему в спину.
Иуда не спешит его облобызать.
И каждый, кто за то, чтоб он скорее сгинул,
Не в силах Брута нож для этого поднять.

Но он всегда один. Любить не обещая,
Для женщин он как лёд, хотя душа — пожар.
Он шествует один. Однажды покидая
Наш иллюзорный мир, как тяжкий сон-кошмар.

Мы говорим: «С ума! С ума совсем сошедший!»
Нам легче так сказать, чем страшное признать:
Был честен человек, как по пустыне шедший
Средь тех, кому в себе решил он отказать.