Четвёртая искра

В полночном лесу, у расколотых скал,
Костер окружили охотников строй:
Бывалый, скучающий и молодой,
Четвёртый — медведь мёртвый, их часовой.

Костра искра вверх — бывалый с ухмылкой,
Кривой, словно шрам его же ножа:
«Да, шкура медведя — экзотика рынка.
А эта малютка — и так хороша.

А значит, и спрос не ослабнет с годами.
Мой лес. Мои тропы. Мои рубежи.
Всё, что здесь бежит, и всё, что летает, —
Беги, лети, прячься, от страха дрожи».

Искра вверх взметнулась — лицо без эмоций,
Скучающий взгляд в отражении огня.
Готов сделать снимок, трофей уже в кадре.
Добавить осталось ружьё возле пня.

Охота не промысел, даже не хобби,
А байки лишь первый абзац анекдота:
«Убили — смешно. Не достали — не страшно.
Трофеи тащить — дурная работа».

Искра вверх взметнулась — в глазах осознание
Причастность в убийстве охоты ночной.
В груди уже лёд вместо сердцебиения,
Всё светлое стало костровой золой.

А раньше... рука тихо тянется к лесу,
Росу не стряхнуть, не прогнать мотылька.
А нынче — рука, что держит ружьё,
И пальцы руки этой возле курка.

Подкинули хворост в костёр полуночный,
И вновь искра вверх, угли и зола.
Видна тень медведицы в камнях на склоне,
Сама душа леса на миг ожила.

В медвежьих зрачках чёрных — три отражения:
Бывалого — Страх. Животный, немой.
Скучающего — Шок. Затем непонимание.
А у молодого — Смирение. Покой.

Вдруг РЁВ у костра всех троих оглушает.
Мгновенный. Медвежий. Свирепый. В упор.
Раскатом разносится в спящем лесу,
Сменяет убитого сына дозор.

Костер угасает, как выдох последний.
С деревьев, как пепел, срываются птицы,
Собой затмевают Луны очертание.
Навек закрываются ставни темницы.