Божественная Комедия Ад Данте Песнь 9

Когда мой вождь назад поворотился,
Трусливый страх мне щёки побелил.
Но он в себе тотчас преобразился
И гнёт тревоги в сердце затаил.
Стоял он, словно странник на распутье,
Что ловит звуки в непроглядной мгле.
Туман густой, как дьявольские прутья,
Сплетал узоры на сырой земле.
«Нам предстоит великое сраженье,
И мы обязаны его пройти!
Иначе... Нет, нам послано спасенье,
Помощник должен нас в беде найти».
Но речь его, начавшись столь отважно,
Оборвалась на ноте роковой.
И стало мне мучительно и страшно,
Что смысл сокрыт за этою строкой.
Я думал: может, всё гораздо хуже,
Чем он хотел мне вслух проговорить?
И холод сковывал меня всё туже,
Пытаясь сердце в камень превратить.
«Скажи, учитель, в эту бездну злую
Спускался ль кто из первого кольца?
Где лишь тоску испытывают всуе,
Не видя света Божьего лица?»
«Не часто, — молвил он, — тропой такою
Идёт наш брат сквозь вечный мрак и дым.
Но я здесь был, ведомый той рукою,
Что возвращала их к телам своим.
Эрихто злая, ведьма всех могил,
Меня заставила пройти сей путь.
Я помню, что я здесь когда-то был,
И нам с дороги этой не свернуть».
Я помню путь в глубокий круг Иуды,
Где самый низкий и глухой предел.
Там скрыт от неба мир, где правят смуты,
Но я дорогу эту разглядел.
Ты будь спокоен, спутник мой и брат,
Хоть озеро зловонное дымится.
Оно хранит печальный, скорбный град,
Куда без гнева нам не подступиться.
Но речь прервалась. Взгляд мой устремлён
На башню, где вершина полыхает.
Там, словно призрак из былых времён,
Тройной кошмар внезапно возникает.
В крови и грязи фурии стоят,
Их женский стан обманчив и опасен.
Зелёных гидр клубится липкий яд,
И вид их был чудовищно ужасен.
Гадюки вместо кос ползут по лбу,
Виски сжимают змеи, словно путы.
Вергилий знал их вечную судьбу,
Служанок тьмы, что злобою раздуты.
«Взгляни, — сказал он, — вот они, смотри:
Мегера слева, яростью гонима.
Алекто справа плачет и вопит,
А в центре — Тисифона, недвижима».
Так он сказал и взором потемнел,
Пред вестницами самых страшных дел.
В грудь били яростно себя они руками,
И вопль их дикий воздух разрывал.
Я к барду льнул, гонимый злыми снами,
Хор фурий громко, злобно завывал:
«Скорей Медузу! В камень превратим
Того, кто смел живым сюда спуститься!
Тесею мстили мало мы, но с ним
Иначе все сегодня приключится!».
«Спиной к ним стань! — воскликнул мой учитель, —
Лицо укрой и глаз не открывай!
Коль взглянешь на Горгону ты, о зритель,
Забудешь навсегда свой отчий край».
Он сам ладонью мне глаза закрыл,
Не доверяя пальцам моим слабым.
Читатель мудрый, если ты постиг,
Что скрыто здесь под покрывалом странным,
То знай: раздался вдруг ужасный рык,
Над мутной жижей, над болотом бранным.
Дрожали стены адские до дна,
Как будто ветер, в споре двух течений,
На лес напал, и чаща сметена,
И стонут ветви в вихре разрушений.
Ломает сучья, пыль несет столбом,
Сметает прочь преграды вековой,
И пастухи бегут, покинув дом,
Гонимые стихией роковой.
«Направь свой взор на древнюю пучину, —
Сказал учитель, отводя глаза, —
Туда, где дым скрывает чертовщину,
Где зреет над болотом злым гроза».
Как лягушата, видя змея в водах,
Спешат на дно, спасаясь от врага,
Так духи зла в бесчисленных народах
Бежали прочь, покинув берега.
Я видел тысяч душ позорный бег
От одного, кто шёл по глади вод.
Не замочив подошв, ступал на брег
Тот, кто вершил свой праведный поход.
Лишь левой дланью воздух разгонял,
Сметая морок, что висел стеной.
Он раздраженье тихое ронял,
Окутанный небесной пеленой.
Посланник Света! Я склонился ниц,
По знаку мудреца, что был со мной.
Среди подземных, мрачных верениц
Сиял он гневом, силой неземной.
Он жезлом врат коснулся роковых,
И те без скрипа распахнулись вширь.
И голос прогремел для всех живых,
Врываясь в этот мёртвый монастырь:
«О, племя, что низвергнуто с вершин!
Откуда в вас гордыня и порок?
Зачем идёте против властелин,
Чей замысел — незыблемый урок?
К чему бодаться с роком, словно бык?
Ведь это лишь страдания сулит.
Ваш пёс цепной, трёхглавый страж, привык,
Что горло стёрто и всегда болит!»
Умолк вожатый мой и повернул назад,
Лицо его хранит печать иных забот.
Не видит он меня, его тревожит взгляд
Того, кто впереди незримо нас ведёт.
Мы, веруя в слова, направили свой шаг
Туда, где крепость тьмы вздымается стеной.
Вошли бесстрашно мы в тот вековечный мрак,
Чтоб тайну разгадать, что скрыта тишиной.
Я огляделся вдруг: равнина без конца,
Пропитанная болью, стонами полна.
Как в землях Куарнаро, где вода свинца
Италию хранит, как верная жена.
Повсюду здесь гробы, но странен их удел:
Охвачены огнём, пылают изнутри.
Ни горн, ни жар железо так не грел,
Как эти камни жжёт дыхание зари.
Из недр земли летит тоскливый, жуткий вой,
То плачут мертвецы, покой забыв навек.
«Учитель! — крикнул я. — Кто жертвою такой
Стал в этих ямах зла? Несчастный человек!»
И он ответил мне: «Здесь еретик лежит,
Со свитою своей, в пылающих гробах.
Их больше, чем твой ум сейчас вообразит,
Их прах горит в огне, поверженный во прах».
Различен градус мук, но вечен приговор.
Направо мы пошли, минуя скорбный ряд.
Меж стенами твердынь и тех, чей тусклый взор
Направлен в пустоту, где склеп огнём объят