Дважды мертвый

В дверной проем, облезлый и холодный,
Он выплеснул сияние души.
Но мир, всегда до пошлости голодный,
Сказал ему: «Уймись и не пиши».
Он предлагал им жемчуг слов и смыслов,
Вплетал в канву нездешние цвета,
Но над толпой соленая нависла,
Глухая, ледяная немота.

Они его не били — просто мимо
Шли ровным строем, глядя в пустоту.
И эта тишина невыносима,
Как гвоздь, пробивший веру и мечту.
Он ждал огня, а встретил лед безмолвья,
Он звал к высотам — слышал хруст песка.
И творчество, повенчанное с болью,
Сдавило горло, словно сталь тиска.

Он стал чужим. Изгоем. Тенью в сквере.
Захлопнуты театры и сердца.
И он замолк, в свою ненужность веря,
Стирая краску с бледного лица.
В его глазах, где прежде пели звезды,
Теперь сквозит холодный, серый прах.
Он понял слишком больно и так поздно,
Что он — лишь звук, застрявший в их зубах.

Погасло то, что изнутри сжигало,
Труд жизни обесценен и забыт.
Толпа его прилюдно растоптала,
И дар его — под спудом дней зарыт.
И в сумерках, среди пустых домов,
Где не зажглось ни одного окна,
Уходит тот, кто не нашел основ,
Кому в награду — только тишина.