Поздний гость

.






ПОЗДНИЙ ГОСТЬ:
этика и поэтика вхождения в диалог
 

Представим себе одну из бесчисленных гостиных петербургского особняка на рубеже веков, где под сенью тяжёлых портьер и мерцания керосиновых ламп, в густом, сладковатом от сигаретного дыма и духов воздухе, рождалась особая, салонная разновидность поэзии Серебряного века, что была одновременно и исповедью, и представлением, и тончайшей интеллектуальной игрой, каждое слово которой взвешивалось на незримых весах утонченного вкуса. В этом хрустальном лабиринте начала 20 века эстетика становилась этикой, а дружеская беседа – формой творческого бытия, и стать участником литературных бесед на самые разнообразные темы, могла любая творческая личность и Людмила Вилькина с её нервной, экзальтированной преданностью «священной страсти», и Константин Бальмонт, чей голос, подобно сильфиде, порхал между «мглой и светом», провозглашая «Весёлую науку» поэтического всесилия, и Михаил Кузмин, внимательный регистратор «райских узоров» на стекле быта и тонкий стилизатор элегических настроений, и Георгий Чулков, философствующий мистик, искавший «небесной благодати» в «земном вине» каждого мгновения. Предположим, что их спор (поскольку любая беседа в ту эпоху была скрытым спором) вращался вокруг возможностей четырнадцати строк: может ли сонет, эта строгая католическая капелла, вместить бездны русского томления? Должен ли он быть кристаллом холодной мысли или сосудом для кипящего чувства? Является ли он игрой ума или молитвенной формулой? И пока за окнами клубилась слепая петербургская метель, застилая и Неву, и перспективы будущего, внутри, в кольце света, вызревала своя вселенная – вселенная Слова, в которой решались судьбы ритма и рифмы.

И вот сквозь эту метель, сквозь толщу прошедшего столетия, в наше сегодняшнее, цифровое, но оттого не менее одинокое время, в ту же самую воображаемую комнату – уже не как физическое пространство, а как топос культурной памяти – вступает новая участница беседы: Елена Сергеева. Она не нарушает тишину, а осторожно встраивается в неё, и её приход – это свидетельство удивительной проницаемости времени для тех, кто говорит на языке формы. Диалог, который ей предстоит вести, – это уже не беседа при свечах, а диалог через бездну: диалог с призраками, чьи голоса запечатлены в хрестоматиях, но чьи вопросы всё ещё ждут ответа. И её сонеты, обращённые к каждому из собеседников той давней петербургской ночи, – попытка продолжить разговор, прерванный историей, но оттого не утративший актуальности для того, кто и сегодня пытается «включить в оправу стройную сонета» своё смятенное «я». И если мы теперь вслушаемся в эти четыре сонетных диалога, то обнаружим сложную систему смысловых смещений и коррекций, когда голос современности не звучит в унисон с прошлым, а ведёт с ним взыскательный и глубоко необходимый спор о главном – о том, как жить, любить, творить и надеяться в мире, который изменился до неузнаваемости, но чьи фундаментальные вопросы остались всё теми же.


Людмила ВИЛЬКИНА

Быть может, не любовь – одно стремленье
Моя любовь к тебе, далёкий друг.
Боюсь скреплять желаний тайный круг,
Страшнее смерти мне успокоенье.
Душа – алтарь. Свершается горенье.
Любовь? – Иль не любовь? – Не злой недуг,
А сладостный предчувствия испуг,
Простых вещей мое обожествленье.

Иду к тебе. И в этот вечный миг
Никто иной желанья не достоин,
Иду к тебе! Как светел нежный лик,
А взор горит, взывает, беспокоен...

Быть может, не любовь моя любовь.
Священна страсть. Молись. И славословь.


Елена СЕРГЕЕВА

Я шла по краю бездны голубой,
Невидимым узором наслаждаясь
Судьбы, не нарисованной тобой,
И лето нелюбви благословляя.

Тем летом был неласковый прибой.
Злой ветер рвал крыло высокой стаи.
Чужих следов беды не узнавая,
Я шла по краю бездны голубой.

Хотелось просто быть и нежно петь,
Забыв про укоризненность итога.
Ах, как неутомительна дорога,
Когда в ней нет тревожного «успеть».

Сгорали дни. Гасили ночи свечи.
А я всё шла на свет желанной встречи.


Рассмотрим первый диалог – с Людмилой Вилькиной. Её сонет – это гимн стремлению, а не обладанию, трепетной неопределённости чувства («Быть может, не любовь»), возведённой в ранг священной страсти. Это движение «к тебе» как к абсолюту, это «алтарь» души, на котором свершается «горенье», а финал – императив: «Молись. И славословь». Вилькина остаётся в пространстве напряжённого, почти религиозного ожидания, в котором любовь представляет из себя чистую энергию направленного порыва. Ответ Сергеевой кардинально смещает акцент со стремления к Другому на путь к себе через видения собственной судьбы. Она начинает не с адресата, а с иллюзии собственного существования: «Я шла по краю бездны голубой». Её «нелюбовь» не трагедия, а условие пути, который «благословляется». Где у Вилькиной – «вечный миг» встречи-взмыва, у Сергеевой – протяжённость дороги, «неутомительная» именно потому, что в ней «нет тревожного «успеть»». Её сонет – о достоинстве медленного, внимательного движения сквозь время («Сгорали дни. Гасили ночи свечи»), где цель («желанная встреча») – не другой человек, а возможно, сама эта обретённая в пути цельность. Это диалог-отталкивание: от страстного импульса Вилькиной – к созерцательной выдержке Сергеевой.


Константин БАЛЬМОНТ

Творить из мглы, расцветов и лучей,
Включить в оправу стройную сонета
Две капельки росы, три брызга света
И помысел, что вот ещё ничей.

Узнать в цветах огонь родных очей,
В журчаньи птиц расслышать звук привета,
И так прожить весну и грезить лето,
А в стужу целоваться горячей.

Не это ли Весёлая наука,
Которой полный круг, в расцвете лет,
Пройти повинен мыслящий поэт?

И вновь следить в духовных безднах звука,
Не вспыхнул ли ещё не бывший след
От лета сказок, духов и комет.
 

Елена СЕРГЕЕВА

Молчит Салгир, утратив беглость нот.
Испит до дна воды хрустальный кубок.
Окажет осень щедрую услугу,
Когда квартет дождливый приведёт.

Пока лоза плодов тяжёлых ждёт,
Слезой ли мне кувшин наполнить грубый?
Но ворон розе песен не поёт.
Она лишь соловью в ночи подруга.

Я – ворон, роза, нежный соловей?
Тонка струна и с ней смычок не спорит.
Мечтая стать волной игривой моря,
Сбегает торопливо с гор ручей.

А чем наполнить чашу для поэта?
Строкой пьянящей терпкого сонета.


Диалог с Константином Бальмонтом – это столкновение с самой сутью поэтического credo Серебряного века: с культом творчества как магического акта преображения хаоса («мглы») в гармонию («стройную оправу сонета»). Бальмонт – поэт, включающий в форму «две капельки росы, три брызга света / И помысел, что вот ещё ничей». Его мир синестезичен (цвета-огонь, птицы-привет), его задача – «пройти Весёлую науку» творчества, следя в «духовных безднах звука» за «не бывшим следом». Это поэзия тотальной одушевлённости и лёгкого, игрового всевластия поэта над материей. Ответ Сергеевой начинается с констатации исчерпанности, тишины: «Молчит Салгир, утратив беглость нот. / Испит до дна воды хрустальный кубок». Её мир лишён бальмонтовской избыточности, он ждёт «щедрой услуги» осени, дождя. Ключевая строфа – самоопределение через отрицание и вопрос: «Но ворон розе песен не поёт. / Она лишь соловью в ночи подруга. / Я – ворон, роза, нежный соловей?». Поэт здесь не всемогущий творец, а существо, пытающееся угадать свою роль в уже заданной, отчасти суровой природной драматургии («Тонка струна и с ней смычок не спорит»). И если вопрос Бальмонта – «что включить в оправу?», то вопрос Сергеевой – «чем наполнить чашу?». Её ответ – «строкой пьянящей терпкого сонета» – это признание в любви не к миру-игре, а к самой форме как к спасительному рецепту, единственному средству, способному выдержать шум реальности, лишённой бальмонтовских «сказок, духов и комет».


Михаил КУЗМИН

Снега покрыли гладкие равнины,
Едва заметен санок первый след,
Румянец нежный льёт закатный свет,
Окрасив розою холмов вершины.
Ездок плетётся в дальние путины,
И песня льётся, песня прошлых бед, –
Простой и древней скуки амулет, –
Она развеет ждущие кручины!

Зимы студёной сладко мне начало,
Нас сочетала строгая пора.
Яснеет небо, блекнет покрывало.
Каким весельем рог трубит: «Пора!»

О, друг мой милый, как спокойны мысли!
В окне узоры райские повисли.


Елена СЕРГЕЕВА

Пришел январь и требует строки:
«Летят, танцуя, призрачные звёзды».
Покроет снег все летние грехи,
Что осень отмолить пыталась слёзно.
Читает ветер белые стихи,
Там брызги льда – прозрачные стрекозы.
И ели так доверчиво – тихи
В объятиях морозного гипноза.

Бродить в лесу и хрустко мять снега,
Укутав непокой в мохнатый иней,
Домой вернуться чистыми, другими,
—
Зимы не устаревшая строка.

Увидеть в вечереющем окне
Как светел мир в январском серебре.


Диалог с Михаилом Кузминым переносит нас в иную тональность: ясную, почти акварельную, с её «розовыми вершинами», «простым амулетом» от скуки и «яснеющим небом». Кузмин наслаждается «началом» зимы как «строгой порой», сочетающей влюблённых, и находит умиротворение в «покое мыслей» и «райских узорах» на окне. Это эстетика принятия, элегического покоя внутри прекрасного, холодного пейзажа. Сергеева отвечает не элегией, а энергичным утверждением: «Пришел январь и требует строки». Её зима – не фон для покоя, а активный заказчик, диктующий поэту условия. Её образы динамичнее, современнее («брызги льда – прозрачные стрекозы», «морозный гипноз»). Где у Кузмина – созерцание «покрывала» и «узоров», у Сергеевой – действие: «бродить», «мять снега», «укутать непокой». И главное: её финал – не покой в комнате, а взгляд из комнаты в мир: «Увидеть в вечереющем окне / Как светел мир в январском серебре». Диалог превращается в переход от камерной, интерьерной лирики Кузмина к лирике открытого, хотя и заснеженного пространства, в котором чистота обретается не в покое, а в движении и новом взгляде.


Георгий ЧУЛКОВ

Нет, не кристалл холодных размышлений,
Не нравственных высот святая даль;
К Тебе влекут блаженство и печаль –
Чудесный сон земных моих видений.
Я распахнул окно. И наслаждений
Волна вдруг хлынула – и не она ль
Омыла сердце: «Ничего не жаль!» –
Вот странный шёпот тайных откровений.

Мне ничего не жаль – и всё люблю, –
Лазурь, и тишину, и солнца песни,
И горький запах тленья – всё чудесней
От мига к мигу... Жажду утолю

Земным вином небесной благодати.
Блаженной мукою земных распятий.
 

Елена СЕРГЕЕВА

Ещё Звезда не бросила свой луч
Зерном на замороженную пашню.
Цветёт чертополох – закат вчерашний
Над тяжестью свинцовой серых туч.
Но мне уже не больно и не страшно,
Я слышу как рождается, певуч,
Над немотою Вавилонской башни,
Звезды высокой златотканный луч.

В Елоховском так тихо и светло,
Что кажется все беды замело.
Моля о вечной сладости покоя,
Ненастный день застыл пред аналоем,

Врачуя всё, что вымерзло вчера,
Во мне взошла надежда Рождества.

Наконец, диалог с Георгием Чулковым – это встреча с философией приятия всего сущего в его божественной полноте: «Мне ничего не жаль – и всё люблю». Чулковское «распахнул окно» – символ открытости волне наслаждения-печали, «земному вину небесной благодати» и даже «блаженной муке земных распятий». Это язычески-христианский экстаз слияния с миром. Сергеева отвечает из точки, предшествующей такому прорыву: «Ещё Звезда не бросила свой луч». Её мир – это «замороженная пашня», «свинцовые тучи», «чертополох». Но именно из этой зимней, почти мертвенной немоты («над немотою Вавилонской башни») рождается чудо: «Я слышу как рождается, певуч, … златотканный луч». Её пространство – конкретное, сакральное («В Елоховском так тихо и светло»), её состояние – не всеприятие, а надежда, зарождающаяся после вымерзания: «Во мне взошла надежда Рождества». Это не ответ, а продолжение: если Чулков описывает состояние благодати, то Сергеева – мучительный и тихий момент её предчувствия и прорастания.

Таким образом, все четыре диалога демонстрируют стратегию смещения. Голос Сергеевой рождается не в унисон с классиками, а в контрапункте им: против порыва Вилькиной – выдвигает путь; против творческого всемогущества Бальмонта – вопрошающую определённость; против созерцательного покоя Кузмина – требовательную динамику; против экстатического всеприятия Чулкова – тихую, зимнюю надежду. Её сонеты – это не эхо, а коррекция траектории, доказательство того, что «робкий голос» ценен не громкостью, а точностью попадания в свою, а не в чужую, ноту. И именно в этой способности, оставшись в комнате наедине с Бальмонтом и другими, не раствориться в их хоре, а найти свой собственный, чуть хрипловатый от напряжения тембр, и состоит главная победа – победа не над классиками, а над собственным молчанием, над искушением повторить уже однажды спетую песню. Это и есть тот самый «рассветный хор», в котором обретает смысл каждый новый, едва слышный голос.