Над зелёной водой Иордана

1.

Мутные сны в этом суетном городе снятся
Просыпаясь, не помню, кто я, в смутном мареве вязком
Лохмотья его весь день за мной волокутся
Липнут к телу, свисают,
К скамейкам, столбам и платформам дневным прилипают.
Их не скинуть, и так
Я хожу,

Окружённый невнятною грёзой.

Снилась крачка, разорванная на куски
И сшитая вновь, воскрешённая.
Нежно пищала, пока я держала зубами ей клюв,
Когда ей пришивали голову.
Мы оба вернулись потом, побывав по другую
Сторону смерти.

Нашедший себе комплементарность,
Сколь плох бы он ни был,
Уже таковым не считается,
Ибо в мире есть теперь
Как минимум один такой же,
Как он.

2.

Почти в каждый из дней
Того рваного, влажного лета
За город я ездил,
Читая измятые строки Сандрара.

По синей ветви-ручью
Стекал по утрам я на Юг,
Толкаясь с другими людьми-водомерками
В тесном вагоне.

Поначалу немного плутал
В залитых жёлтым пергаментным светом
коридорах метро, но затем находить научился
свой путь. И слепым, решительным шагом направлялся на выход.

Раскрывались с шипением двери в шуршащем вагоне
И невидимый голос усмехался: «Шушары».
Внутри были красные сиденья, как внутренности
И зелень вокруг. Мы в огромном черве и путь продолжаем.

На платформе под мраморным небом
Серые птицы бессильно лежали,
Как перевёрнутые глиняные миски,
Не в силах подняться
На лапки
Под палевым зноем.

Драконы кричали, дробя вязкий воздух, - или то ласточки были?
Дома меня поджидает животное-рогалик с блестящими глазками.

3.

Люблю, люблю жизнь,
Люблю жить!

Люблю горячечный прах, в который мы любовью ввергаемы;
Люблю отдохновенье от него
В однообразной монотонности труда.

Люблю звуки скрипки на своем плече по вечерам,
Когда за окнами оборотное белое небо

Стук колёс среди полей.
О жизнь, как воспеть тебя

Твоей природы дикое, с ума сводящее богатство
Туманы, блеск карих глаз напротив,
Смех друзей,
Слёзы ночью в ожидании будущего,
Которое не приходит вовсе.
Или приходит в облике столь изменённом, что будущим
Его не счесть.

4.

Ani ohaevaet hayim
На стенах моей грязной кухни.
Но в ней — вся концентрация души.

И моя тяга жить
День ото дня
Становится сильнее.

Быть средь ветров, средь трав,
Среди животных.

Быть, обожжённой светом, в древнем море
Бродить в арабских рынках Тель-Авива.

Петь песни на иврите про грозу
Молиться фразами на мощном,
Резком, мёртвом языке.

5.

Дождь на обратном пути.
Без мыслей взгляд застревает
На сером провале среди облаков.

Идут мимо ноги в дешёвых туфлях на плоской подошве
Дымок от руки её вьется
Остатки от слов заклинанья.
От шагов трясутся железные сваи платформ.

Еду с Мириком-цветком и себя чувствую клумбой.

Голуби рядом сидят под навесом,
Смотрят на дождь.

Поэтъ-безумецъ! Обращаюсь к расщелинам неба: сколько же тянется эта нить!

6.

Кто мы: ветхозаветные души,
Господин и египетский раб, под его плетью погибший?
Пресвитер, запытавший до смерти
Во Господнюю славу и имя?

Что же мы натворили в тех жизнях, что в этой нас друг к другу
так болезненно тянет?

Что за долг задолжали друг другу,
И как нам его отдавать?

Не желаю смирения, очищения и простоты.
Не христианство живёт во мне, – 
Бог более древний, тяжёлый и страстный.

И любовь моя сумрачна, ветхозаветна,
Пропитана жаром страстных сожжений во имя Твоё.
Темна, тяжела, и нечего мне ни её, ни себя за неё порицать.

7.

Но разве может быть правильным путь,
Ведущий к самосожженью?
К миру он должен вести, но с ним
Мира не будет.

Я хочу лишь укрыться в своей комнате серой
Где есть скрипка, кровать, пианино, мои книги.
Чтобы в окно серебристый свет
Тихой плазмой вливался
И под влажностью ветра
Занавеска щупальца приподнимала.

И лишь изредка я б выходила из дому
Балет танцевать.

В этой жизни бы прошлого не существовало.
Моё прошлое — виноград переспелый, я вся в его гроздьях.
Давно перегнил он.

8.

В стоячем кубе жёлтой жары
Волнами проходит вожделенье
Вонзается в тело,
Как взгляды арабов в тёмных проулках Старого города.

Жара и безделье обостряют чувственность.
Маленький рыбный посёлок
На берегу Галилеи,
откуда родом Мария Магдалена.

Думала тогда, что в таких узких улочках
В плавленом воздухе
Невозможно не стать блудницей.

Но стоит лишь выйти из города, -
Серебристые платаны и ветер с моря.

Слышал ли Иисус шорох этих листьев
Две тысячи лет назад?
Смотрел ли на колыханье высохших тростников
В мареве над водою, в засохшей коричневой грязи?

9.

Зелёные воды Иордана.
Плоские берега, в которые переходит вода.
Тропики, джунгли, но безопасность и мир.
Благоуханье высоких деревьев
Их пышные кроны над речкой
Тарзанки, мальчишки, свистящие всполохи птиц, жёлто-красное дерево лодок

Гладкие мирные воды
Нет страха, нет памяти
Только благословение и радость,
Что попал в этот мир.
Только молитва и счастье
В безмятежной молочной тёплой воде Иордана.

10.

Как сумасшедшая рыба
Ношусь по расплавленным водам латунным Гребного канала.
Мечтая сама стать однажды как Ртуть,
Как текучие серые воды
Приняв их зеркальность, свободу, отсутствие формы
Их неуловимость
 - И ни одному никогда не удастся связать эту воду.
Напряженно ища на канале акулий плавник,
Худею от нервного стресса
Однажды ведь заплыла сельдевая акула в Неву
В 2007 это было, акула – два метра
Её полумёртвой достали
Сетями для корюшки.

«Акулам нет доступа к культурным ценностям».

В голове у меня самолёт в Нарьян-Мар,
Казарки и тундра, и ветер от Карского моря
А здания на краю канала – белые скалы Афона
Я в Греции и к ним плыву баттерфляем
А когда выхожу из воды,
Ресницы склеиваются от речного планктона.

11.

По ночам
Мучаюсь в белесых водоворотах ускользающей поэзии,
В своих желаньях – похотливый карлик –
В попытках понять, дозволено ли эти желанья исполнить.

Или это убьёт меня, заставит творить зло
И я стану как ведьма в «Мрачных тенях»,
Вытаскивающая из растрескавшегося тела
Бьющееся сердце
И с восхищённым обожанием в глазах
Протягивающая его тому,
Чью жизнь она разрушила.
Я не хочу, чтобы это было так,
И сейчас не знаю, что хуже: действие или не шевелиться.

Он уходил от меня по солнечным плитам
В фиолетовой рубашке. На этих плитах теперь
Лежит фиолетовое платье – сброшенная шкурка притворства.

Уходил, полный недоумения, раздражения
Совершенно беспомощный.
Я предала его в этот раз и была виновата.
Мне было больно от его боли, от его перекошенного лица.

Нужно было пойти с ним,
пойти за ним, прийти утешить его
Но я стояла словно в ступоре,
В безразличии наблюдая, как
Уходит разбитый мною человек
И не могла ничего сделать,
Ведь стала собою.

Пять лет я притворялась
Другою, чтобы он полюбил меня.
Но он так и не смог полюбить – ни другой, ни самою собою.