Штормит

Я, в сущности, паж на побегушках у зрения,
приученный к сумраку комнат, пыли на стекле.
Мир ложится на сетчатку, как ноша, как бремя,
и я таскаю её, как улитка – в хрупком чехле.

Порой это груз свинцовый – газетные сводки, даты,
порой – пустота лёгкая, что кружится между веком и глазом.
Я сплетаю из этого пряжу, но не для вязанья, а для распутья,
где всегда выбираю ту тропу, что зарастает сразу.

Я – не центр. Не точка отсчёта. Я – пробел в склонении,
местоимение среднего рода в разговоре теней.
Моя музыка – скрип половицы под собственным давлением,
одинокий квадрат на асфальте, отмеченный мелом детей.

Но порой, в тишине, которая звенит, как стакан,
и пространство садится на стул, истончаясь до нервных тканей,
я слышу, как будущее стучится в натянутый барабан,
как в швах реальности шевелятся не наши воспоминания.

И тогда, опершись на подоконник, я чувствую,
как затылком врастаю в тот самый серый простор,
где законы иные – не время, а толщина слоя,
и пространство звучит, как морская раковина, вложенная в ухо эпох.

Я пишу это всё. Пишу в стол. Пишу на рассвете
в невнятный диктофон небес. И пускай не выйдет в тираж
ни одной из этих строк – их вымоет ветром и светом,
и унесёт, как дымку с холодных ладожских плёсов.

И весь смысл – не в том, что сказано, а в том, что за скобкой.
В тишине между первой и последней каплей дождя.
Мир стучит по судьбе, как по клавише, – глухо и с пробелом.
И не я это пишу. Это Время, склоняя главу,
диктует своё непреложное, с метром в руке,
где единственный правильный размер – это рокот в крови,
это тяжкий вдох-выдох бескрайней, серой воды,
что ложится в конец, как устав от себя веский довод:

лишь одно остаётся – не рифма, не мысль, не открытие,
а ось, проходящая сквозь времена насквозь, как стрелка компаса дрожит.
Тот холодный, сырой, первозданный, не мной сочинённый порыв,
где стихия сама надиктовывает свой стальной речитатив.

Ладога штормит.