Эпистола

Стыд дважды испанский. Смешки в закулисье.
Шут голый и бледный, как тень.
Зал в линзах биноклей, в них прищуры лисьи
и потная, тесная лень
Подобие слов шут скрежещет зубами.
В ракушке суфлёрской сквозняк.
Стенает терпенье - артист в пополаме,
зевает зал ни за пятак.
    «Оставь надежду, всяк сюда входящий...
    На сцене труп живой, нутром хрустящий».

С былых барельефов осыпались лиры.
Культурным был код, теперь - шок.
Сатиры чураются злые сатиры,
У Вакха на критику блок.
Пустое всё. Даром что трутся в пыль зубы;
афиша врала, мол, клыки!
Герб золотом вышитый - ёж саблезубый
и что-то зажато в тиски.
    «Оставь надежду, всяк сюда входящий...
    Уж поговаривают - царь ненастоящий!»

Сплошным неуютом смердит атмосфера.
Все силы отдав, жалок шут.
Амбре фанаберии прёт из партера -
вот плата за гаерский труд.
Не вишенкой скромной - арбузом на торте
в умы эскапизм тухлый влез
театра абсурда, где каждый в реторте,
но Фауст пропил интерес.
    «Оставь надежду, всяк сюда входящий...
    Зловонна плоть при совести ледащей».

Не зря Мельпомена в истерике бьётся -
в слоях клич завис «Наших бьют!»
Что было началом - концом обернётся.
Дай повод! А вешалки ждут.
Не хрюкал никто, но весь бисер украли.
Зачем? - Чтоб карманы полней!
Лежит на подмостках шут. Занавес дали.
Сыграл? Ну и ладно. Окей.
    «Оставь надежду, всяк сюда входящий...
    На бис не вызовут, когда сыграл ты в ящик».
_  _  _