Три восхищения женщиной в стихах

Три восхищения женщиной в стихах

Добрый день, дорогой товарищ по поэтической клавиатуре! Уже середина зимы, меньше двух месяцев до Восьмого Марта, а до 14 февраля – и того меньше! И, как возникает иногда фантазийный вопрос: «Книги каких любимых писателей ты стал бы спасать в первую очередь при пожаре в твоей личной библиотеке?», так возник и похожий вопрос: «Какие бы три стихотворения известных поэтов, посвящённых женщине, заложил бы ты в свой путевой дневник при отъезде на несколько лет в отдалённые места на работы в условиях, скажем так, ограниченной комфортности?» Иными словами, не в стационарных домиках со сменяющимся - вахтовым образом - составом участников, а, например, в домиках на полозьях, влекомых тракторами по дальнему маршруту на Севере или в Антарктиде, где полок с художественной литературой нет, или они проблематичны? Прошу извинить меня, если постановка вопроса кому-то покажется надуманной! Но мне доводилось иметь дело в командировках с инженерами, в чьих портфелях или чемоданчиках находилось местечко для томика стихов любимого поэта. А во время Великой Отечественной Войны в полевых сумках офицеров и в карманах солдатских гимнастёрок можно, бывало, встретить листочки со стихами – переписанными от руки или вырезанными из газет.
*
Итак, в условиях обозначенных выше ограничений, первым стихотворением я взял бы с собой страничку из поэмы Некрасова «Мороз Красный Нос»:

Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц, -
Их разве слепой не заметит,
А зрячий о них говорит:
«Пройдет — словно солнце осветит!
Посмотрит — рублем подарит!»
Идут они той же дорогой,
Какой весь народ наш идет,
Но грязь обстановки убогой
К ним словно не липнет. Цветет
Красавица, миру на диво,
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Ко всякой работе ловка.
И голод, и холод выносит,
Всегда терпелива, ровна…
Я видывал, как она косит:
Что взмах — то готова копна!
Платок у ней на ухо сбился,
Того гляди косы падут.
Какой-то парнек изловчился
И кверху подбросил их, шут!
Тяжелые русые косы
Упали на смуглую грудь,
Покрыли ей ноженьки босы,
Мешают крестьянке взглянуть.
Она отвела их руками,
На парня сердито глядит.
Лицо величаво, как в раме,
Смущеньем и гневом горит…
По будням не любит безделья.
Зато вам ее не узнать,
Как сгонит улыбка веселья
С лица трудовую печать.
Такого сердечного смеха,
И песни, и пляски такой
За деньги не купишь. «Утеха!»
Твердят мужики меж собой.
В игре ее конный не словит,
В беде — не сробеет, - спасет;
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет!
Красивые, ровные зубы,
Что крупные перлы, у ней,
Но строго румяные губы
Хранят их красу от людей —
Она улыбается редко…
Ей некогда лясы точить,
У ней не решится соседка
Ухвата, горшка попросить;
Не жалок ей нищий убогий —
Вольно ж без работы гулять!
Лежит на ней дельности строгой
И внутренней силы печать.
В ней ясно и крепко сознанье,
Что все их спасенье в труде,
И труд ей несет воздаянье:
Семейство не бьется в нужде,
Всегда у них теплая хата,
Хлеб выпечен, вкусен квасок,
Здоровы и сыты ребята,
На праздник есть лишний кусок.
Идет эта баба к обедне
Пред всею семьей впереди:
Сидит, как на стуле, двухлетний
Ребенок у ней на груди,
Рядком шестилетнего сына
Нарядная матка ведет…
И по сердцу эта картина
Всем любящим русский народ!

В произведении мне, в первую очередь, видится яркая иллюстрация к словам бабушки Алексея Максимовича Горького: «Баба – сила, Ева самого Бога обманула!»
В Некрасовских же словах:
«Лежит на ней дельности строгой
И внутренней силы печать.
В ней ясно и крепко сознанье,
Что все их спасенье в труде,
И труд ей несет воздаянье», - чувствуется провидение будущей роли женщины в Тылу фронтов Великой Отечественной Войны.
Я глубоко восхищён отношением Некрасова к красоте русской женщины:
«Их разве слепой не заметит,
А зрячий о них говорит:
«Пройдет — словно солнце осветит!
Посмотрит — рублем подарит!»
Идут они той же дорогой,
Какой весь народ наш идет,
Но грязь обстановки убогой
К ним словно не липнет. Цветет
Красавица, миру на диво,
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Ко всякой работе ловка.
И голод, и холод выносит,
Всегда терпелива, ровна…». Причём очень уместна некрасовская оговорка, что «их разве слепой не заметит». Конечно, «разве» - сколько раненных в госпиталях и больных – в больницах – ослепшие, они внутренним зрением чувствовали терпеливую благородную чуткость нянечек, санитарок, медсестёр и женщин - врачей! Из личного: благодарно помню, как пожилая врач-хирург вместе с пожилой же медсестричкой в глазном отделении Первой Градской московской больницы спасали (и спасли!) мне глаз, повреждённый лыжной палкой при неудачном прыжке с самодельного трамплина в Крылатском. Помню редкое имя врача – Домна. Они обе – голубушки – так уставали, спасая мне глаз в течение нескольких часов, что, лёжа, в промежутках, отдыхали на моей грудной клетке. Отойти в сторонку для отдыха – не было сил!
Это стихотворение Некрасова знают, без преувеличения, и стар, и млад.
*
Вторым стихотворением я выбрал бы стихи Иннокентия Анненского «Среди миров»:

Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя…
Не потому, чтоб я Ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,
Я у Нее одной ищу ответа,
Не потому, что от Нее светло,
А потому, что с Ней не надо света.

В кругу друзей-туристов моей молодости, знатоков, как тогда говорили, самодеятельной песни, этих двух дивных катренов, прочитанных мною, не знали. После затянувшего молчания одна из туристок выдохнула: «Кто это?!» Так наша компания узнала об этом волшебном стихотворении.
Оно – великолепный ответ недалёким девочкам, девушкам и дамам, видящим достоинство и победительную прелесть женского пола только во внешности, на их ревнивый вопрос: «Что он в ней нашёл?!!»
*
Третье стихотворение, которое я взял бы с собою в трудовые передряги, общеизвестно: «Жди меня!», написанное Константином Симоновым. У мамы оно было напечатано на полоске папиросной бумаги. В пригородных поездах, в которых мама ездила в Москву, лица, имевшие в  начале Отечественной Войны доступ к пишущим машинкам, продавали полосочки с этими Симоновскими стихами:

Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
 
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души…
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
 
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: — Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, —
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.

Если предыдущие два стихотворения – чисто любование духовной силой и красотой женщины, возможно – со стороны или издалека, то это – третье – бескомпромиссно, написано под высокой вероятностью невозврата мужчины – воина, шахтёра, сотрудника атомной науки и промышленности, лётчика-испытателя, разведчика в глубоком тылу врага и многих других, которые возвращаются из лап смерти, зачастую, только благодаря вере в любовь женщины.
*
Поделюсь с читателями одной негаданной находкой в надежде на их содержательный отклик. Несколько дней назад мне в руки попал давний 10-томник – «Собрание сочинений» Константина Симонова, созданное в московском Издательстве «Художественная литература» в 1979 году. Когда мы с владелицей 10-томника заговорили о стихотворении «Жди меня», датированного там 1941 годом, она поведала мне, что во временном интервале 2000 – 2010 лет – сотрудница отдела культуры в городе Раменское – в тамошнем Доме Культуры «Сатурн», в салоне «Элегия» проводила беседу о творчестве поэта Константина Симонова. Сотрудница высказалась против распространённой версии о том, что поэт изначально посвятил это стихотворение артистке Валентине Серовой. Владелица 10-томника, вернувшись домой после беседы в Доме Культуры, на свободном поле, ниже текста «Жди меня» - в первом томе «Собраний» - сделала карандашную запись: «Это стихотворение было написано до VI – 41г. (до войны), и для человека, которого посадили в тюрьму. Позже оно вошло в поэзию стихов о войне 1941 – 45 года и стало символом верности. Посвящено Валентине Серовой (брак Симонова и Серовой состоялся в 1943 году)». В дополнение к карандашной записи мне кажется уместным обратить внимание на то, что в «Жди меня» нет ни строчки и даже слова упоминания о войне (о разлуке – да, а войне – нет, в нём «пушки молчат»). Стихотворение универсально: из смертельно опасного восхождения на гималайский пик «Ку – два» (кей – ту), из безнадёжно опасного разминирования моста по приказу командования на фронте, при добыче данных о секретном оружии в глубоком тылу врага, как и из других безнадёжных комбинаций выйти удаётся с верой, что ты нужен дорогому для тебя человеку, а он бесконечно дорог тебе!
*
Мне эта версия появления на свет стихов «Жди меня» представляется очень реалистичной, а поведение и поэта, и его любимой в отношении стихов – благородным, ибо верная мысль должна свободно жить среди людей. Дискутировать на эту тему не хочу. «Имеющий уши, да слышит!»