Ремарк - На западном фронте без перемен

Эрих Мария Ремарк - роман «На западном фронте без перемен»
 
Настоятельно прошу не читать сей текст патриотам.
Именно для этого я буду делать в тексте обильные спойлеры.

«На Западном фронте без перемен» или «На Западе без перемен» (нем. Im Westen nichts Neues — «На Западе ничего нового») — роман Эриха Марии Ремарка, опубликованный в газетном варианте в 1928 году, а отдельной книгой в 1929 году. В предисловии автор говорит: «Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал её жертвой, даже если спасся от снарядов». Название романа — несколько изменённая формулировка из немецких сводок о ходе военных действий на Западном фронте.

Многие историки считают, и как мне кажется не без основания, что главной катастрофой и главным событием ХХ века явилась Первая Мировая война, естественно вместе с её прямым продолжением - Второй мировой. Это событие полностью и сформировало весь ХХ век. Первая мировая война одновременно явилась и первой современной войной, войны именно этого типа продолжаются и сегодня, прошло более ста лет, но в принципе ничего не поменялось особо ни в тактике, ни в стратегии, и самое главное в механизмах войн - в их главном движке. И основной признак всех современных военных конфликтов - это всегда чудовищные людские потери. И если это крупный конфликт, то счёт идет как минимум на миллионы жертв, или даже на десятки миллионов.
 Да, именно первая мировая война стала первой современной войной, там впервые стали массово применяться именно те вооружения, которые актуальны до сих пор - танки, авиация и артиллерия, ну и ручное автоматическое оружие… И получается, что в современном типе войны выигрывает тот у кого больше экономический потенциал, как это очень цинично не звучит. Но, выигрывает тот, кто может выиграть войну на истощение, то есть угробить больше:
- вооружений
- боеприпасов
- живой силы
Именно в первой мировой войне произошло полное взаимное истощение воющих сил, и исход войны решило просто вступление США в войну.
Во второй мировой войне исход войны решил, скорее всего, то же перевес в живой силе.
Увы, и в третьей мировой войне исход также решит, скорее всего, именно перевес в живой силе
Отсюда мы делаем циничный вывод, что пока что самым дешёвым военным ресурсом является человеческая жизнь, людей на планете намного больше, чем всех машин вместе взятых… какими бы мощностями не обладал бы танк, он неминуемо застрянет в очень большой горе трупов… увы, но жизнь человека по-прежнему стоит дешевле, чем набор боеприпасов, расходуемых на его уничтожение...
Естественно, мы выводим за скобки ОМП - оружие массового поражения.
Как только противник начинает применять ОМП, ситуация переворачивается и боеприпас становится дешевле человеческой жизни, однако применение ОМП пока счастью приводит в негодность территорию применения и ресурсы, на долгие десятилетия - и только это останавливает человечество от их применения.
Арифметика войны состоит из её чудовищного "процента", а именно безрассудной траты человеческих жизней. Ну и конечно чудовищно мизерной цене человеческой жизни, на современных войнах жизнь просто не стоит ничего, она не имеет никакой стоимости. Люди не только самый дешевый расходный материал. Они еще и главный движок, и главный ресурс войны. Война может продолжаться до тех пор, пока на ней гибнут люди, современная война требует, чтоб на ней гибли люди в огромных чудовищных количествах.
А в рассматриваемом романе Ремарке гибнут  не просто люди - погибают вчерашние подростки, и фактически дети, которых гнусно обманывая, заманивают н фронт их же преподаватели и наставники, главный лейтмотив и смысл романа - полная и идиотская бессмысленность любой войны. Любая война начинается с фатальной ошибки, а затем и цепи предательств своего народа высшем руководством стран участников конфликта, это предательство порождает вал мелких и гнусных предательств на всех уровнях военных и политических эшелонов, типа кому-то из вождей очень захотелось вдруг небольшой победоносной войны или даже просто некой движухи.  А заканчивается все глобальным и тотальным предательством всего поколения, которое, погибая на фронте, предаёт и полностью разрушает будущее своих детей и внуков.

«По бурой земле, изорванной, растрескавшейся бурой земле, отливающей жирным блеском под лучами солнца, двигаются тупые, не знающие усталости люди-автоматы. Наше тяжелое, учащенное дыхание — это скрежет раскручивающейся в них пружины, наши губы пересохли, голова налита свинцом, как после ночной попойки. Мы еле держимся на ногах, но все же тащимся вперед, а в наше изрешеченное, продырявленное сознание с мучительной отчетливостью врезается образ бурой земли с жирными пятнами солнца и с корчащимися или уже мертвыми телами солдат, которые лежат на ней, как это так и надо, солдат, которые хватают нас за ноги, кричат, когда мы перепрыгиваем через них.
Мы утратили всякое чувство близости друг к другу, и когда наш затравленный взгляд останавливается на ком нибудь из товарищей, мы с трудом узнаем его. Мы бесчувственные мертвецы, которым какой то фокусник, какой то злой волшебник вернул способность бегать и убивать.
Один молодой француз отстал. Наши настигают его, он поднимает руки, в одной из них он держит револьвер. Непонятно, что он хочет делать — стрелять или сдаваться. Ударом лопаты ему рассекают лицо. Увидев это, другой француз пытается уйти от погони, но в его спину с хрустом вонзается штык. Он высоко подпрыгивает и, расставив руки, широко раскрыв кричащий рот, шатаясь из стороны в сторону, бежит дальше; штык, покачиваясь, торчит из его спины. Третий бросает свою винтовку и присаживается на корточки, закрывая глаза руками. Вместе с несколькими другими пленными он остаётся позади, чтобы унести раненых»

Ремарк максимально минималистскими скупыми описаниями воссоздаёт совершенно убойную и жуткую атмосферу войны, как одного бесконечного, тупого, непрерывного побоища, в котором, уже не существует ни Бога, ни морали (говорить про мораль на войне, да это просто смешно), ни большинства человеческих ценностей. Единственная ценность, которая остается актуальной там - это обычная фронтовая мужская дружба тех, кто, один за другим, погибает каждый день. Но есть вещи, которые стоят намного больше, чем та самая дружба, на которой в принципе и держатся остатки человеческого достоинства, не позволяя хотя бы единицам скатываться для уровня полных скотов. Это, например, отличные еще ботинки, отобранные у умирающего друга. Логика войны показывает, что если друг не снимет их с умирающего товарища, тогда ботинки или сапоги снимет совершенно чужой санитар.

«Одного из них мы тщетно разыскиваем целых двое суток. По всей вероятности, он лежит на животе и не может перевернуться. Ничем другим нельзя объяснить, почему мы никак не можем найти его, — ведь если не удается установить, откуда слышится крик, то это может быть только оттого, что раненый кричит, прижавшись ртом к самой земле.
Должно быть, у бедняги какая то особенно болезненная рана; видно, это один из тех скверных случаев, когда ранение не настолько тяжелое, чтобы человек быстро обессилел и угас, почти не приходя в сознание, но и не настолько легкое, чтобы он мог переносить боль, утешая себя надеждой на выздоровление. Кат считает, что у раненого либо раздроблен таз, либо поврежден позвоночник. Грудь, очевидно, цела, — иначе у него не хватило бы сил так долго кричать. Кроме того, при других ранениях он смог бы ползти, и мы увидели бы его.
Его крик постепенно становится хриплым. На беду, по звуку голоса никак нельзя сказать, откуда он слышится. В первую ночь люди из нашей части трижды отправляются на поиски. Порой им кажется, что они засекли место, и они начинают ползти туда, но стоит им прислушаться опять, как голос каждый раз доносится совсем с другой стороны.
Мы ищем до самого рассвета, но поиски наши безрезультатны. Днем местность осматривают через бинокли; нигде ничего не видно. На второй день раненый кричит тише; должно быть, губы и рот у него пересохли.
Тому, кто его найдёт, командир роты обещал предоставить внеочередной отпуск, да еще три дня дополнительно. Это весьма заманчивая перспектива, но мы и без того сделали бы все, что можно, — уж очень страшно слышать, как он кричит. Кат и Кропп предпринимают еще одну вылазку, уже во второй половине дня. Но все напрасно, они возвращаются без него.
А между тем мы отчётливо разбираем, что он кричит. Сначала он только все время звал на помощь; на вторую ночь у него, по видимому, начался жар, — он разговаривает со своей женой и детьми, и мы часто улавливаем имя Элиза. Сегодня он уже только плачет. К вечеру голос угасает, превращаясь в кряхтение. Но раненый еще всю ночь тихо стонет. Мы очень ясно слышим все это, так как ветер дует прямо на наши окопы. Утром, когда мы считаем, что он давно уже отмучился, до нас еще раз доносится булькающий предсмертный хрип.
Дни стоят жаркие, а убитых никто не хоронит. Мы не можем унести всех, — мы не знаем, куда их девать. Снаряды зарывают их тела в землю. У некоторых трупов вспучивает животы, они раздуваются как воздушные шары. Эти животы шипят, урчат и поднимаются. В них бродят газы.
Небо синее и безоблачное. К вечеру становится душно, от земли веет теплом. Когда ветер дует на нас, он приносит с собой кровавый чад, густой и отвратительно сладковатый, — это трупные испарения воронок, которые напоминают смесь хлороформа и тления и вызывают у нас тошноту и рвоту.

Пока что мы складываем убитых в большую воронку. Они лежат там уже в три слоя»

Главное отличие этого романа от прочих антивоенных книг в том, что герои книги - подростки, вчерашние школьники. То есть государство заманивало под лозунгами казённого патриотизма подростков, а затем практически без подготовки (два месяца казённой муштры) кидало их в самое пекло фронта, тупо и жестоко истребляя своих детей, фактически своё будущее. Главному герою Паулю Боймеру на момент гибели исполнилось всего 19 лет. После первого же боевого крещения в живых и не изуродованных  остаётся 32 человека из 150ти. А финалу остается по-моему всего одна искалеченная единица. Выжить в таких условиях просто нереально.

«Хотя подкрепление нам совершенно необходимо, от новобранцев толку мало; наоборот, с их приходом у нас скорее даже прибавилось работы. Попав в эту зону боев, они чувствуют себя беспомощными и гибнут как мухи. В современной позиционной войне бой требует знаний и опыта, солдат должен разбираться в местности, его ухо должно чутко распознавать звуки, издаваемые снарядами в полете и при разрыве, он должен уметь заранее определять место, где снаряд упадет, знать, на какое расстояние разлетаются осколки и как от них укрыться.
Нам всем хорошо знакомы бледные, исхудавшие от брюквенных рационов лица, судорожно вцепившиеся в землю руки и жалкая храбрость этих несчастных щенят, которые, несмотря ни на что, все же ходят в атаку и вступают в схватку с противником, — этих славных несчастных щенят, таких запуганных, что они не осмеливаются кричать во весь голос и, лежа на земле со вспоротой грудью или животом, с оторванной рукой или ногой, лишь тихо скулят, призывая своих матерей, и умолкают, как только кто нибудь посмотрит на них!
Их покрытые пушком, заостренные, безжизненные лица выражают ужасающее безразличие: такие пустые лица бывают у мертвых детей.
Горечь комком стоит в горле, когда смотришь, как они вскакивают, бегут и падают. Так бы вот, кажется, взял да и побил их за то, что они такие глупые, или вынес бы их на руках прочь отсюда, где им совсем не место. На них серые солдатские куртки, штаны и сапоги, но большинству из них обмундирование слишком велико, — оно болтается на них, как на вешалке, плечи у них слишком узкие, тело слишком тщедушное, на складе не нашлось мундиров на этот детский размер.
На одного убитого бывалого солдата приходится пять-десять погибших новобранцев»

Политический режим, который вот таким способом расходует своих детей как некий мусор, вообще не имеет никого  морального и человеческого права существовать на этой планете. От детей на войне вообще в принципе не может быть никакого практического толка. Им суждено просто погибнуть впервые же месяцы войны. В этом, нет ни какого смысла, ни логики - есть только отвратительное предательство высшего военного и политического руководства. Вариант некого каннибализма, когда отцы просто пожирают своих сынов или трусливо прячутся за их спинами, спихивая прикладами в спину в пасть людоедам. Особенно, когда отцы посылают своих детей на войну с целью оккупации чужой страны. Это вообще уже за гранью всякого скотства, которое можно себе вообразить. Естественно, это в полной мере касается и советских и российских срочников в годы Великой отечественной, во время советской оккупации Афгана, во время Чеченской войны. Да, я знаю, как советские выпускники в 41-ом прямо  с выпускного вечера отправлялись на фронт, на убой. Да я читал Василя Быкова и прочих, в каком возрасте были наши лейтенантики, которые командовали целыми взводами или ротами. Да, советское общество умудрялось еще, и гордиться этим. Да, можно конечно сначала истребить цвет советской армии в репрессиях 30х, а потом трусливо спрятаться за спинами своих же пацанов.

Но прежде чем убить на фронте главного героя Пауля, кайзеровская Германия сначала  ломает и уничтожает в нем человеческую личность. Когда, после первого боевого крещения он едет домой в отпуск на две недели к больной раком матери, то там он чувствует себя полностью опустошённым и морально выгоревшем. Это пустая болванка, оставшаяся от не успевшего морально и психически сформироваться подростка. Люди там дома в глубоком тылу кажутся ему пустыми идиотами, ничего абсолютно не понимающими в происходящем. И даже с родными он уже не может найти общего языка, они ему в тягость, ему легче одному. Они принципиально не понимают друг друга. То же самое происходит с его подростковыми вещами, ценностями и занятиями. Все это навсегда потеряло для него смысл и интерес. Мирная жизнь  и мирные обыватели его просто выбешивают, раздражают, его тянет только к его фронтовым друзьям.
Очень удачное название романа, именно «На западном фронте без перемен». То есть полное отсутствие вообще каких-либо результатов войны на длительных промежутках времени и при этом имеются гигантские потери воинского состава с обеих сторон. То есть пацаны гибли штабелями просто так, ни за хер собачий.

Самый главный центральный ключевой момент романа, когда Пауль наконец-то убивает своего первого врага. Ремарк растягивает этот эпизод больше чем на десять страниц, и в этих страницах суть всей книги. Пауль возвращается с разведки расположения противника, и застревает на сутки прямо в нейтральной полосе, постоянно обстреливаемой с обеих сторон. В момент его возвращения французы неожиданно начинают атаку, Пауль прячется в воронке, в неё же при отступлении сваливается случайный французский солдат. Пауль совершенно спонтанно смертельно ранит его ударом ножа, потом же он вынужден сидеть рядом с очень медленно и мучительно умирающим «врагом», а потом ещё весь день сидеть в одной воронке уже вместе с его трупом. Пауль понимает, что это такой бедолага, как и он, и они ничем не отличаются друг от друга. Сначала он чувствует отвращение и страх к этому непрерывно стонущему в луже собственной крови человеку. Потом страх сменяется сочувствием и некой виной, за те страдания, которые он причинил «своему врагу». Он даёт умирающему попить, а утром обыскивает уже холодное тело, находит фото жены, которую он сделал вдовой, фото худенькой девочки, которую Пауль сделал сиротой. Чувство вины и сочувствия сменяется шоком, Пауль чувствует себя уже преступником. А затем ближе к вечеру, когда возникает момент тишины и можно вырваться из ловушки, у Пауля наступает  полное опустошение и безразличие. Он сознает, что, скорее всего, его жизнь закончится также именно так. И тогда, все действительно становится полностью бессмысленным.

«Молчание затянулось. Я начинаю говорить, потому что не могу иначе. Я обращаюсь к нему и высказываю ему все:
— Товарищ, я не хотел убивать тебя. Если бы ты спрыгнул сюда еще раз, я не сделал бы того, что сделал, — конечно, если бы и ты вел себя благоразумно. Но раньше ты был для меня лишь отвлеченным понятием, комбинацией идей, жившей в моем мозгу и подсказавшей мне мое решение. Вот эту то комбинацию я и убил. Теперь только я вижу, что ты такой же человек, как и я. Я помнил только о том, что у тебя есть оружие: гранаты, штык; теперь же я смотрю на твое лицо, думаю о твоей жене и вижу то общее, что есть у нас обоих. Прости меня, товарищ! Мы всегда слишком поздно прозреваем. Ах, если б нам почаще говорили, что вы такие же несчастные маленькие люди, как и мы, что вашим матерям так же страшно за своих сыновей, как и нашим, и что мы с вами одинаково боимся смерти, одинаково умираем и одинаково страдаем от боли! Прости меня, товарищ: как мог ты быть моим врагом? Если бы мы бросили наше оружие и сняли наши солдатские куртки, ты бы мог быть мне братом, — точно так же, как Кат и Альберт. Возьми от меня двадцать лет жизни, товарищ, и встань. Возьми больше, — я не знаю, что мне теперь с ней делать!
Канонада стихла, фронт спокоен, только потрескивают винтовки. Пули ложатся густо, это не беспорядочная стрельба, — обе стороны ведут прицельный огонь. Мне нельзя выходить отсюда.
— Я напишу твоей жене, — торопливо говорю я умершему. — Я напишу ей, пусть она узнает об этом от меня. Я скажу ей все, что говорю тебе. Она не должна терпеть нужду, я буду ей помогать, и твоим родителям, и твоему ребенку тоже…»



Ну, и по итогам антивоенный роман Ремарка является одним из самых жёстких и бескомпромиссных  приговоров этому миру для всего ХХ века, да и скорее  и следующих нескольких веков тоже.
- Миру, где в течение одного века были истреблены буквально сотни миллионов невинных людей просто так, истреблены во имя самых дурацких и самых  идиотских идей, которые только могут вообразить себе высокостоящие кретины всех мастей.
- Миру, в котором ведущими и самими густонаселёнными державами десятки лет могли править клинические психопаты, не стеснявшиеся претворять в реальность свои самые лютые и бредовые помыслы.
- Миру, где целенаправленное уничтожение мирного населения, а именно женщин и детей во время военных конфликтов стало банальностью, очевидным фактом, который уже никого особо не удивляет и удостаивается всего одной строчки в прессе или в новостных онлайн ресурсах
- Миру, где военные преступники, виноватые в гибели миллионов легко уходят от справедливого наказания.
- Миру, где за публичное проявление своей антивоенной и пацифисткой позиции ты можешь получить уголовные сроки, больше чем дают за убийство человека.
- Миру. где наступило новое средневековье, и никто не знает когда же оно может закончиться.
- Миру, где дети постоянно платят по счетам своими жизнями за грехи своих буйнопомешанных отцов.
14.01.26