Боясь поранить

.






ДИАЛОГ 1

Арсений ТАРКОВСКИЙ

БЕЖЕНЕЦ

Не пожалела на дорогу соли,
Так насолила, что свела с ума.
Горишь, святая камская зима,
А я живу один, как ветер в поле.
Скупишься, мать, дала бы хлеба, что ли,
Полны ядреным снегом закрома,
Бери да ешь. Тяжка моя сума;
Полпуда горя и ломоть недоли.

Я ноги отморожу на ветру,
Я беженец, я никому не нужен,
Тебе-то все равно, а я умру.
Что делать мне среди твоих жемчужин

И кованного стужей серебра
На черной Каме, ночью, без костра?


Мира ПОЛЯНСКАЯ

ЮРЬЕВЕЦ. На горе-море
 
На Горе-море Юрьевец стоит.
О, «соль земли»!.. Без соли – море горя.
С безвкусицей прощаются не споря,
Но не уйти от плачущих ракит.
Под Горе-морем люд крестьянский спит,
Подводный колокол и тот без крова.
И душит, не даёт сказать ни слова
Волны беспечной пресный колорит.

Без соли море! – горечь пораженья:
Затопленные сёла, города
Со дна глядят на лодки и суда.
Дрожит в колодцах неба отраженье.
 
И яблоком срывается звезда
Для тех, кто здесь остался навсегда.
 

ДИАЛОГ 2

Мария ПЕТРОВЫХ

Когда слагать стихи таланта нет, –
Не чувствуя ни радости, ни боли,
Хоть рифмами побаловаться, что ли,
Хоть насвистать какой-нибудь сонет,
Хоть эхо разбудить… Но мне в ответ
Не откликается ни лес, ни поле.
Расслышать не в моей, как видно, воле
Те голоса, что знала с малых лет.

Не медли, смерть. Не медли, погляди,
Как тяжело неслышащей, незрячей,
Пустой душе. Зову тебя – приди!
О счастье! От одной мольбы горячей

Вдруг что-то дрогнуло в немой груди.
Помедли, смерть, помедли, подожди!..
 

Мира ПОЛЯНСКАЯ

СМЫЧОК ДЛЯ ВДОХНОВЕНИЯ

Люблю стихотворение-порыв,
В котором чувство вспыхнуло мгновенно,
Не пересказ, не отклик, штрих забвенный –
Порхание, космический прорыв.
Споёт ли соловей под кроной ив
Шкатулки музыкальной повторенье?
Рождённое из тишины волненье –
Талант его – живой воды мотив.

Для каждой птицы голос – Божий дар,
Рассветный луч – смычок для вдохновенья,
Лесная чаща – сцена наслажденья –
Пусть разыграется в душе пожар!

В траве кузнечик весело стрекочет.
Природа многим голову морочит.


ДИАЛОГ 3

Сергей МАКОВСКИЙ

ОТВЕТ

Любил ли я? Мечтой заворожённый –
узнав тебя, неравную другим –
я захотел быть гением твоим,
художником души твоей пленённой.
Любил ли я? Как мрамор, покорённый
резцом ваятеля, мольбам моим
ты отдалась, не отвечая им:
я создал статую из глыбы сонной.

Боготворя в тебе мою мечту,
я воплотил в твой образ красоту,
я дал тебе все чары женской власти,
всю силу зла, всё вдохновенье страсти…

Я был твой раб, твой царь и судия.
Я был судьбой твоей. Любил ли я?
 

Мира ПОЛЯНСКАЯ

КАМЕННЫЙ ЦВЕТОК

Молчала я, ведь Ты заговорил.
Так гром грохочет в лёгком нежном мае,
Гроза пугающая ослепляет,
Сбивая с толку и лишая сил.
Лишая сил, Ты тихо говорил:
«Поверь, поверь, как журавлиной стае...
Смотри, и птица пёрышко теряет
В сияющем молчании светил».

Сияние светил над жизнью нашей
Вдыхает жизнь в цветок... и на века!
О, Мастера блестящая рука,
Над каменной невыпитою чашей
Касанием оттачиваешь грани,
Души рассветный сон боясь поранить.


ДИАЛОГ 4

Соломон АБРАМОВ

Смотреть, как рдеют листья винограда,
Сорвать лозу и увенчать чело,
И совам крикнуть нa ходу в дупло,
Погнать коров испуганное стадо!..
И знать, что солнца летнего не надо,
Что будет греть осеннее тепло,
Когда плоды повиснут тяжело
В янтарной зелени лесного сада!..

И, взором обнимая землю-мать,
Раскрытой грудью всей, в былинке каждой
Пылающую плодородья жаждой, –
Благословлять земную благодать

И ждать, что потекут в осеннем хмеле,
Как крепкий мёд, весёлые недели.


Мира ПОЛЯНСКАЯ

ЗАКАТ

Сгорю с тобой, последний всполох лета.
Останется горсть пепла и зола,
Но зазвонят в ночи колокола
В час Воскресенья Нового Завета.
И новый день в рассветной пелене
В растресканной лучами синеве
Вчерашнее за нас переиначит
Стремительным и безутешным плачем?

Не плачем – криком чайки над волной,
Согретой солнцем и гонимой ветром
К лавандовым таинственным приветам,
К тенистой роще под горой немой.

Где песенка моя ещё не спета,
Гори со мной, последний всполох лета.



===========================================

БОЯСЬ ПОРАНИТЬ:
эстетика осторожности в ответ на эстетику равнодушия


Представляя современную поэтическую сцену – не в её парадном, фестивальном, отлакированном исполнении, а в её будничной, кухонной, одинокой сути – как необозримое, вытоптанное, заброшенное поле, на котором некогда произрастала пшеница смысла, видится не жатва, а печальные, иссушенные ветром времени «горькие колосья» случайных, недозревших или бесплодных слов, которые, даже собранные в сноп, не дадут муки для «хлеба» подлинного стиха, поскольку хлеб этот требует не только зёрен, но и долгого, терпеливого брожения, и выпечки в жаркой печи личного опыта, и того таинственного процесса, который мы называем вдохновением, – процесса, ставшего в наш век немоты и глухоты анахронизмом, курьёзом, чем-то вроде ручного помола на фоне индустриального производства словесного суррогата. И именно на этом заброшенном поле, где живые с трудом различают друг друга в пыльном мареве взаимного невнимания, возникает феномен диалога с классиком – не как акт пиететного поклонения, а как акт отчаянной, животворной коммуникации, когда одинокий путник, уставший кричать в пустоту современности, находит наконец собеседника, чей слух не заложен шумом сиюминутного, а чей голос, хотя и доносящийся из-за черты небытия, звучит яснее и внятнее любого твита или поста, будучи отлит в форме, проверенной веками, и дышит той самой «вечной жизнью», которую дарует не физическое существование, а пребывание в языке. Этот диалог, эта перекличка через пропасть времени и есть, в сущности, единственно честный способ творческого общения, когда вместо тщетных попыток докричаться до глухих современников, поэт поворачивается лицом к мёртвым, которые, как это ни парадоксально, оказываются куда живее и внимательнее, потому что  их внимание самой традиции, того самого бесконечного поля, которое не пройти за жизнь, но идя по нему, можно провести по золотым усикам ладонью, полюбоваться кружением высоко в небе двух ястребов, плюхнуться в стог, просто закрыть глаза и надышаться сладким запахом полевых трав – то есть совершить те простые, но подлинные акты сопричастности бытию, которых так не хватает в стерильном пространстве цифрового обмена репликами.

Четыре диалога Миры Полянской можно рассматривать, как жизненную необходимость и способ дыхания в разреженном воздухе эпохи. В первом диалоге – с Арсением Тарковским – происходит преодоление и переосмысление самой тональности. У Тарковского в «Беженце» – экзистенциальная стужа, тотальное одиночество («живу один, как ветер в поле»), соль как горечь изгнания и неволи («так насолила, что свела с ума»), и финал в ледяной ночи «без костра». Полянская в «Юрьевце. На горе-море» совершает виток: её «соль земли» – это уже не горечь изгнания, а сущность самого места, его трагическая идентичность. Если у Тарковского «соль» – это то, чем посыпали дорогу в изгнание, то у Полянской «без соли – море горя» – это онтологическая характеристика мира, лишённого вкуса, смысла, крепости. Её трагедия – не личная участь беженца, а коллективная судьба «затопленных сёл, городов», которые «со дна глядят». И если финал Тарковского – это гибель «без костра», то финал Полянской – это падающая звезда-яблоко «для тех, кто здесь остался навсегда».

Второй диалог — с Марией Петровых — это разговор о самой возможности поэзии. Петровых начинает с отчаяния: «Когда слагать стихи таланта нет», и всё стихотворение — это агония немоты, зов к смерти и последняя, отчаянная просьба об отсрочке, когда «вдруг что-то дрогнуло в немой груди». Это сонет о пред-бытии стиха, о мучительном рождении дара из небытия. Ответ Полянской — «Смычок для вдохновения» — это гимн самой стихии творчества, которое приходит не как мука, а как «порыв», «космический прорыв», «порхание». Её мир полон агентов вдохновения: «голос — Божий дар», «рассветный луч — смычок». Диалог строится на контрасте: отчаянный поиск одного голоса в пустоте — и приятие полифонии мира, где «в траве кузнечик весело стрекочет». Полянская не спорит с Петровых, она показывает иной, возможный путь: не ждать смерть или чудо, а услышать музыку, которая уже звучит вокруг, — пусть даже «природа многим голову морочит». Это диалог между трагедией творческого бесплодия и трагикомедией его изобилия.

Третий диалог — с Сергеем Маковским — это разговор о любви и творчестве как о формах власти. Маковский выстраивает жесткую, почти деспотичную модель: поэт-демиург, «царь и судия», который «создал статую из глыбы сонной», а в финале задаёт леденящий вопрос: «Любил ли я?» Его любовь — это проект, насилие формы над материалом. Полянская в «Каменном цветке» отвечает с позиции не объекта, но со-творца. Её героиня не «глыба сонная», а участница диалога: «Молчала я, ведь Ты заговорил». Её метафоры — не ваяние, а взращивание: «вдыхает жизнь в цветок... и на века!». Мастер здесь не тиран, а ювелир, «оттачивающий грани» «блестящей рукой», но «души рассветный сон боясь поранить». Диалог снимает драматическое напряжение маковского вопроса: любовь-творчество — не присвоение, а осторожное взаимное становление, где важно не создать статую, а не поранить сон души.

Четвёртый диалог – с Соломоном Абрамовым – это, возможно, самый глубокий синтез. Абрамов пишет гимн земному, осеннему изобилию, благодарственное «благословение земной благодати» в ожидании, что потекут «как крепкий мёд, весёлые недели». Это сонет приятия, почти языческого наслаждения плодами. Полянская в «Закате» подхватывает тему конца («последний всполох лета»), но переводит её в эсхатологическую и одновременно надеющуюся плоскость: «сгорю с тобой» – но «останется горсть пепла и зола». Её финал – не ожидание медовых недель, а образ «Нового Завета», «Воскресенья», в котором «вчерашнее за нас переиначит» «стремительным и безутешным плачем». Диалог здесь – это движение от циклического, природного времени Абрамова к линейному, историческому и метафизическому времени Полянской, в котором закат содержит в себе обещание нового дня, оплаканного и преображённого.

Что же дают эти диалоги, как не подтверждение старой истины, что разговор с великим прошлым есть школа внимания, которой так не хватает настоящему? В каждом случае Полянская не просто отвечает, но вслушивается, выявляет в классическом тексте неочевидные обертоны и строит на них свою собственную вселенную. Это и есть тот самый «хлеб» стиха, который выпекается не из муки сиюминутных впечатлений, а из закваски глубокого, замедленного понимания, из «соли» чужого опыта и «горьких колосьев» собственных сомнений. И поле это – поле культуры – действительно невозможно пройти до конца, но можно, как запоздалый жнец, пройти по его меже, ощутить под ногами шершавую стерню, живущую в веках фактуру земли, как плоть слова, – что и является единственно достойной целью для того, кто обречён быть поэтом в эпоху, когда все вокруг делают вид, что разговаривают, а на самом деле, в подавляющем своём большинстве, лишь глухо и немо роют каждый свою яму на своём личном заброшенном поле.