Рассказ. Верующая

Рассказ.                Анатолий Статейнов.

                Верующая.

  Я приехал в Толе Немцеву  как обычно в начале октября, поохотиться. Заранее договорились с ним по телефону обо всем? Оставалось только добраться до  маленькой  таежной избушке на его участке.
  Для меня счастье  работать осенью в лесу. Тихо походить над речкой и ручейками, ни кого не обижать, все видеть, обдумывать, фотографировать и записывать. У меня давно уже есть фотоаппараты с  прекрасными объективами и переносной компьютер. А чтобы подзаряжать батарейки компьютера и фотоаппаратов - небольшой бензиновый генератор.  Лес для меня и хлеб, и вода одновременно, потому   все тщательно  подготовлено для работы.
    Толя над моими хлопотами смеялся и смеется, для него тайга - это ружье и капканы, мясо  и  шкуры зверей, а фотоаппарат и диктофон для записи птичьего пения  - баловство. Но помогает мне Толя и привечает дома охотно. Он большой любитель книг о природе, а я их пишу. Нам всегда есть о чем поговорить.  Мне с Толей побыть в лесу  интересно, а ему в удовольствие помочь писателю создать книгу.
   Толя знает  птичьи и звериные места  на своем охотничьем участке: где соболя хищные рыскают, где белки скопления. И лоси  тут встречаются, и медведи, и кабарга. Немцев летом тоже подолгу живет на участке. От браконьеров разных караулит лес. Заодно ягоды собирает, грибы, рыбу ловит, плашник на ловушках ремонтирует.
   На участке у него течет быстрая  речка Оя. Рыбы в ней и живности разной с избытком. Толя может показать бобровые места, следы выдры.  Случится удача, и саму выдру выследим.
  Оя – речка  серьезная,  бобрам здесь нет необходимости натаскивать из веток и грязи громоздкие плотины. В норах бобры  живут по крутым берегам. Вход в норы обязательно из-под воды. А осин по над берегами хватит на много-много лет вперед. Бобры на Ое  больше отдыхают, потому часто плавают и днем. Ловить их и стрелять запрещено, а фотографировать - можно. С раннего утра выхожу к норам, караулю бобровые появления.
   На озерцах рядом  с Оей расплодились шустрые ондатры. Эти прямо в воде строят из старой осоки хатки. Если с раннего утра до полудня посидеть у ондатровой хатки, много чего можно сфотографировать и подсмотреть. Потом только не ленись, пиши все и приукрашивай.
 Охотник я, действительно,  ни какой. Да и не нужно это мне.  За  свои почти шестьдесят лет  убил одного зайца и трех уток. Было это, по-моему, в четырнадцать лет.  С утками я, вообще-то, отличился, срезал их одним выстрелом, как опытнейший промысловик, сразу троих.
   Я подкрадывался к небольшому озерку в зарослях тальника и камыша в урочище Новый мост в родной своей Татьяновке. В двенадцать лет папа уже полностью доверял мне ружье. Вот я и старался почаще быть в лесу. Утки поздно услышали мой подход, уплыть в  камыши не удалось, и они залегли у будыльев полузасохшей травы, чуть ли не по средине озера. Замерли, не отличить их от старой осоки и ряски. С маскировкой у них все в порядке. Но не успели они затаиться до моего выхода, я заметил небольшое шевеление, которое тут же прекратилось. Заметил и понял – там утки, внимательно  высмотрел их  и выстрелил. Крупной  дробью уложил всех троих крякв.
   Папа, сам заядлый охотник, сразу не поверил мне. Но после того, как я подробно рассказал ему про свой подвиг, а главное выложил уток,  папа  от удивления сам засипел как селезень и почесал макушку: дескать, во как закручивает нечистый.
   В моих любых способностях папа всегда  сомневался, и прилюдно высказывал в  полной обреченности родительский  вывод, что я чистой воды пустозвон.
- И в кого только он пошел, рот не закрывается, хоть бы посидел и помолчал как люди, - сокрушался папа, -  Рот не закрывается, а руки ни к чему ни лежат. Ни золу выгрести не умеет, ни печку растопить. Пока несет корове воды, половину ведра на себя расплещет. У Статейновых таких сроду не было.
 - Ты уж не скромничай, - смеялись деревенские мужики, – нос-то вон какой, твой.
  - Только нос у него и остался наш, - махал рукой папа, - а там где мозги были должны лежать, у него ветер свищет.
А уж в охотничьи таланты старшего сына папа – тем более не верил.
 От правды не скроешься, приходилось опускать глаза и терпеливо слушать папины наставления. Однако я уже в то время обладал зачатками  сочинителя. Рассказывал о победе над утками  в школе, деревенском клубе, знакомым и малознакомым людям.  В общем, договорился до того, что все решили –  правдой тут  не пахнет.  Смеялись надо мной много и охотно. Это неприятно ударило по психике.  С тех пор и до ныне я беру с собой  в лес ружье на всякий случай, не больше.
   Не стреляю совсем уже лет двадцать пять - тридцать, если не больше. Зато в руках  у меня всегда  фотоаппарат, он позволяет на мясо зарабатывать. Просто и вкусно – купить свежую курицу,  положить её в котомку и в лес. Сварил свеженинки на берегу речки, поел на природе, вот тебе и общение с окружающей средой. Поклади потом косточки у воды и  жди, когда их норка заберет. Она это быстро сделает, не раз проверено. Пока она костями баловаться будет, я её сфотографирую.
 И на этот раз я ехал к Толе за тридевять земель, чтобы снять речных грызунов, уже распадающиеся глухариные и рябчиковые выводки, кедровок, соек. Мне нынче хочется сделать книгу «Волшебный мир птиц», вот и наблюдаю за ними.  Не хватает фотографий этих  обитателей  тайги для книги.
 Книг о птицах и животных у меня вообще-то много. Но эту я долго задумывал и продумывал,  хочется сделать лучше. Добавить каких-то неожиданных снимков.
    Толя - родственник, как ни как на моей родной сестре женатый. Но езжу я к нему не из-за близких связей, просто Толя добрый и уступчивый человек и очень способный охотник. Сейчас, когда в России смутные и голодные времена, он подкармливает свою семью и семьи двух  дочерей мясом и рыбой. Иногда и мне чего-нибудь перепадет. Толя – опытный промысловик, всегда изловчится поймать рыбки.
  Но на этот раз я попал к нему не в лучший день.  Обычно к моему приезду он успевал управиться с огородом, набить погреба и подполья овощем, и мы со спокойной душой на месяц удалялись в тайгу.  От большой работы семья освобождалась и Толины руки ей были особенно не нужны.  Теперь же  у него ни в садике возле дома не было ничего убрано, ни в поле, где стеной стояли пятнадцать соток картошки. Да и вызревшие грядки   мне совсем не понравились. Трава по ним в метр высотой, дорожек между грядками почти не видно, помидоры так и не обобраны. Перезревшие огурцы на парнике как звезды на зеленом небе красуются, чего у Немцева раньше  ни когда не случалось.
  - А что я один сделаю -  он то ли оправдывался передо мной, то ли с кем-то ругался заочно, - сеструха твоя в церковь ударилась. Некогда ей огородом заниматься.  У ней то заутреня, то вечерня, то круглосуточное бдение. Я нынче сам все посадил, а прополоть не управился. Площадь-то вон какая, наш огород и двух дочек, просто не успевал полоть. Одолела меня трава. Лето-то, сам видишь, дожди и дожди. И дочки не помощницы, тоже в церкви. На рыбалку из-за этой травы раза три вышел, вот и все. Без рыба лето прожили.
 - Обожди, обожди, -  не понял я, - церковь-то, какая помеха урожаю? Прополол гряду  и иди, молись. Собрал укроп, опять крестись.
 - Я тоже так думал, - сплюнул Толя, - пока Петровна моя в актив к батюшке  не вошла. Теперь ей некогда хоть что-то по дому сделать. Батюшка ей послушания дает. То рясу стирать, то полы в церкви мыть. Просфоры печь, свечками торговать. Помогает она батюшке ребятишек  крестить: воду готовит,  бак для крещения. В церкви не забалуешь, там порядок. Если батюшка благословил, хоть ночь трудись, но сделай все к сроку.
   - Она что, монахиня, что ли?
   - Тут я тебе ничего не скажу, – засмеялся Толя, - пока дома живет. Но разговор  у ней церковный, мудрый, с подковыркой.  Повернулась в сторону – перекрестилась. Взялась за ложку, опять крест на себя ложит.  И дочек обоих в храм увела. Я ей уже устал толмачить -  что есть-то будем? В зиму-то ничего не наготовили, на пенсию не проживем. Молчит, дескать порченный и пустой ты человек. Птица не жнет и не сеет, а питается. Видишь,  как рубит.  Но у меня то крыльев нет, меня ноги и руки кормят. А один я всю большую семью не обработаю.
   - Дочки приходят в дом, - продолжал жаловаться он, - раньше внучата мне на шею прыг и радоваться, что деда увидели, сказку просят. А теперь сначала крестятся, потом  читают «Отче наш»,  опять крестятся. А потом псалмы вместе с бабкой поют. Вот обожди, вечером все вернутся домой, посмотришь на мою сладкую жизнь. Сам запоешь от удивления.
  - Что нам переживать, пусть молится,  – почесал я  свою лысую голову, – давай сейчас вымахнем весь огород, и в погреб картошку свалим, а потом в тайгу. Неужели огород не одолеем. Пятнадцать соток -  два дня работы. Пока ещё руки, ноги целые.
  - Отстал ты от жизни, не приобщился к таинствам писания, - засмеялся Толя, - за огород можно браться, когда батюшка благословит на эту работу твою сестру. А потом она подойдет к грядке и благославит уже нас с тобой. Такие брат  дела. Без благословения у нас ничего и не делается. Бывает, тайком от  всех чайку выпью, а если за стол сели  обедать с сеструхой твоей, сначала молитва. Потом стол крестится, хлеб, сахар, потом только за ложки беремся. Упаси бог без креста что-то со стола взять.
   -  По - моему, Галина Петровна  секретарем парткома раньше в комбинате бытового обслуживания  была? Какая церковь. Коммунисты церковь с опиумом сравнивали.
  - Была  секретарем, да покаялась в своих прежних поступках, приняла очищение ночным бдением и теперь ни при грехах. А я вот судя по всему, без тайги нынче.
 Он сплюнул в очередной раз, покачал седой головой и снова уставился на не убранный овощ. 
  - Не переживай, –  махнул он рукой как отрубил сомнения и поступившую ко мне тоску, что нынче в тайге не побываю, - я тебя отвезу в избушку завтра утром. Мотоцикл готов, отвезу, а сам вернусь. Как кончат мои девки церковный огород, на свой перейдут и меня благословят на копание.  Рассчитаюсь с картошкой и к тебе. Нынче брат, рябчика, глухаря как изюма в кутье.  Сам увидишь.  Они меня этой кутьей каждый выходной очищают. От такой еды  невольно запоешь: спаси и помилуй.
   Он постоял, подумал, еще одну занозину из сердца потянул.
   - Ты попа нашего видел? - он опять сплюнул, -  килограммов сто пятьдесят живого веса. Приходил к нам в начале лета избу святить. Веришь нет, один кастрюлю вареников осадил. Мне столько за неделю не съесть. Кажется, свари ему целого барана, он его умнет за присест. Сеструха твоя только успевала ему вареники подкладывать. Здоров батюшка. Как затянет на вечерне – Слава Святый и Единосущный, и Животворящий, так на другом конце села слышно. Кто и заснул, восстанет.
  Судя по всему, Толя  уже неплохо владел церковными терминами Я неожиданно сообразил, что в следующую осень мне к нему дорога заказана,  пристрастится к храму и он. Пришлось согласиться на Толино предложение.  И мы пошли пить чай.  По причине постного дня  мясного в доме не случилось. Хлебали суп затирушку, на второе  овсяную кашу, сваренную по монастырским рецептам. Зевали с постного, крякали, чесали макушки. На ум  у меня ничего веселого не шло, кроме как затянуть  - аллилуйя. Хватануть к своим «жигулям» и домой на большой скорости.  Но удержался, не запел и не уехал.
   Сеструха ради моего приезда   вечером  устроила в доме праздник.  Под образами в Красном углу зажгла три свечи и лампадку на специальном масле. Одну свечу в мое здравие, вторую - за упокой наших ушедших родственников, а третью Богородице, чтобы даровала она  сестре и ее дочкам спасение.
  Потом она долго учила меня как ложить на себя Животворящий крест,  чтобы не подпускать  бесов близко, не дать им захватить меня. И как правильно во время болей и страданий пить святую воду,  тоже учила.
   Сожалела Галина Петровна, почему меня больного и судя по всему на этом  свете недолгого,  не кинуло до сих пор в церковь. Она была убеждена, что  болезни мои идут от нечисти, которой  возле всякого неверующего как на небе звезд. Она точно знала, что изгнать бесов можно только долгой молитвой и постом.
    - С исповеди все начинается, - как гвоздями пришивала она ко мне правду, – сходи в церковь, исповедуйся, сними  черное с сердца своего. Пусть зависть тебя покинет, корысть и сребролюбие. Гордыню выкинь, смирение пусти внутрь себя.  Ты голову задерешь и ни кого, кроме себя не видишь. Опусти глаза, покорись.
 Мне оставалось только молчать и пожимать плечами, дескать слушаю тебя Галина Петровна внимательно. Хотя не совсем было понятно, про какое сребролюбие она речь ведет. Писатель в России, если он не работает на власть, а просто пишет -  нищий. И голову не могу опустить я, писатель должен ходить с поднятой головой. Должен все видеть.
 Во время возжигания свечей и сотворения громогласного – Аллилуйя, которое тянул и я,  Толю  шатнуло куда-то за дверь. Сделал он это так ловко и легко, не подумаешь, что пенсионер. Тренированный видно.   Я его в доме во время всей вечерней молитвы не видел. Видно надежное место нашел для раздумий.
   Судя по всему, спрятался он от  всевидящего ока жены. И ночевать ушел  в баню, жена перекрестила его спину на пороге. А потом уже от себя погрозила пальцем: дескать, грешишь брат. И за все это придется когда-то заплатить. Всевышний все видит.
  - Не сам ушел, бесы  шпигуют, -  пояснила мне Толины выкрутасы сестра. -  Повязан он ими. Такие болезни только молитва лечит. Не бойся, - успокаивала она уже меня. – мы его  вернем на дорожку праведную. Вот сейчас пенсию получит,  я у него денежки заберу и на патроны не дам. С чем поедет в тайгу? Значит все равно ко мне придет, а деньги получит через покаяние. Вот ему икона, а вот мое благословение повторить молитву сорок раз, искупить грех. Искупит, у него выхода нет. Без патронов остаться не захочет.
  - А тут грехом не пахнет, - не удержался я. – Ты его не словом, а принуждением к богу зовешь? 
  - К богу много дорог, - не согласилась со мной сеструха, - кому-то ее показывают, а кто-то сам идет. Анатолия бесы так заплели, его под руки вести надо к свету, толкать даже. Бесы к нему, а я перед ними молитву. Так и поведу в свету. Для его же  спасения.
  Спать мне постелили  в горнице, как раз напротив Красного угла.  У образов теплился слабый огонек лампадки и напоминал мне чем-то маленький глазок.  Глазок этот без устали мерцал, словно подмигивал. Я и так  ворочался и на другой бок, глазок все время мигал и не давал заснуть.
  Утром Толя  еще до восхода погрузил меня на мотоцикл, и мы покатили в его избушку, за сорок километров от дома. На машине туда дороги нет. Все время на мотоцикле добираемся.  В коляску мотоцикла он положил не только мои вещи, но и свое ружье с патронташем. Клал тайком, чтобы, упаси бог, не увидела жена.  Обоих бы вернула и держала до тех пор, пока не сняли с себя грех обмана.
 - Дня три с тобой поживу, -  обреченно махнул он рукой, – все равно пока девки церковный огород не кончат,  на свою картошку меня не благословят.  А на церковном я уже устал. Веришь, нет, мешков сто картошки перетаскал в батюшкин погреб. А он как сыч смотрел со стороны и только крестил меня с очередным мешком на плечах. Через кресты эти и урожай считал. А у самого рожа свежая, как у девки на выданье.  Этот копать не будет, дур нашел, а они меня туда же потащили. Пришлось идти, куда денешься, жена  говорит – надо!
 - Ну, с богом, что- ли, - выдохнул он, и мы поехали.
 Я смотрел по сторонам таежной дороги, но думал не о природе. Лучше будет мне вернуться вместе с Толей, помочь ему в борьбе за урожай. А потом уже с полным благословением сестры выбраться нам на природу.  Когда дома что-то не доделано, сладкого общения с тайгой не получится.
  Хоть как крути, не получится у нас на этот раз ничего с тайгой. Через месяц возвращаться-то все равно придется к Толе, а там сестра. Сразу обидки, зачем мужа в тайге задержал? Нет, надо мне с ним мотануть обратно, сегодня же, а может и вообще теперь сюда не приезжать.
    Но Толя вел мотоцикл уверенно, километров в тридцати от села на таежной дорожке стали взлетать глухари и рябчики и я о сеструхе стал потихоньку забывать. А когда мы подъехали к избушке, прямо на крыше её  сидела белка, шелушила подхваченный где-то кедровый орех. Я схватился за фотоаппарат, белка  в испуге поскакала в лес, не выпуская ореха из зубов, я за ней. Все раздумья и опасения окончательно покинули меня. Я занимался своей работой.  Какую епитимью на меня могла возложить сестра по возвращению  из леса,   уже не думал. И Анатолий больше не вспоминал свежий лик святого отца, а сразу умчался в распадки пострелять рябчиков. Патронов я ему привез воз и маленькую тележку. Он и без покаяния перед женой поохотится. Она еще ничего не знает об этом.
   Вечером мы ели свеженину. Толя, видно по домашней привычке, перекрестил суп и только потом мы принялись его хлебать. Стучали, стучали ложками, пока, не сговариваясь, засмеялись.
  Потом Толя заварил чаю на бруснике, стал рассказывать, что он сегодня видел и слышал в лесу и о сестре мы уже больше не вспоминали.