Ода человеку, что был и есть. Автопортрет

Видел тебя я, юноша, в зеркале, в том серебряном омуте:
Двадцатилетний призрак, с чертами до боли знакомыми.
Время, как тонкая патина, скрывает, но не хоронит.
Чеканит годами, как монету: долго запрягает, а потом быстро гонит
В серебре висков – не мороз, а иней рассветов, что были,
Каждый из них – печати, что на сердце твоем застыли.
Эти уши – не раковины, а архив эха, гулкий и древний,
В них осел шёпот любви, тяжёлый, как мёд, нежный, душевный;
Стоны страсти, обрывистые, как пропасть, что манит в бездну,
Первородный крик ребенка, прорезавший мироздание, как песню;
Хрустальный звон предательства, что ранил, как осколок стекла,
Медный гул отмщения, душу твою обволакивал, как мгла.
Они слышали тишину между словами – ту, что гуще любого звука,
Ту, что рождает смысл, ту, что приносит и радость, и муку.
Уста… О, эти уста, что знали вкус нежности, как первый поцелуй,
Теплоту детских ладоней, приложенных к щеке. Еще не ставших половодьем струй.
Бархат доверчивых спинок, что прижимались к тебе в ночи,
Знавали они и жгучий привкус пустоты, как лишенные помадки куличи.
Той, что горит горлом и носит имя «забвение», как клеймо,
Этот голос был и посохом, и кнутом, и твоим в жару эскимо.
Он возводил и низвергал, звал к очагу и изгонял в ночь,
Он был твоим самым верным и самым страшным оружием, что могло помочь.
Глаза, цвета светлой коры… Сколько миров в них утонуло:
Карие, глубокие, как колодцы, где душа твоя уснула;
Зелёные, с жилками весенней хвои в лесу после дождя;
Серые, туманные, как предрассветные поля, где бродил ты, в них глядя и глядя;
Голубые, холодные, как апрельский лёд, что тает под солнцем,
Ты нырял в эти озёра, терялся в их толщах, как в бездонном колодце.
Вылавливал взгляд из моря лиц, а порой – стыдливо отводил свой,
Предавая встречу мгновенному забвению, будто всплеск за кормой.
Ноздри помнят. Пироги матери – тот тёплый дух рая,
Что жил в детстве твоем на кухне, как птица, летая;
Шарф отца – сложный аккорд табака, одеколона и вечной дороги,
Запах мужчины, что был твоим миром, пока не сделал ноги.
Сырость асфальта после ливня – острый, как ностальгия, запах города,
Что стал судьбой, что стал твоей песней сам собой без особого на то повода.
Борода когда-то росла тёмной чащей, как лес дремучий,
Теперь её сменила седая щетина – иней на старом пне могучем.
Не прорастание, а напоминание, о том, что было, что ушло,
Отсвет давнего утра, что в сердце твоём ещё живо, ещё тепло.
Печать, которую ставит время, не спрашивая согласия,
Как след на пути, что задувает песком бесконечная Азия.
Это лицо – не портрет, не картина, не холодный музейный экспонат,
Это ландшафт души, где каждая морщина – это прожитый закат.
Карта с реками морщин у глаз – там текла радость, как весенний ручей,
С двумя тропами складок у рта – по ним шли
и улыбки,
и горечь,
и боль,
и печаль,
и мечты,
и скорбь,
и смех,
и слёзы,
и всё, что было – ни о чем не жалей!
И в центре – взгляд, в котором нет былой «придури», нет юношеской бравады,
Но есть тихая, выстраданная ясность, как у реки, что прошла через водопады,
И познала всё своё течение, всю свою мощь, всю свою глубину,
Всю свою боль и всю свою любовь, всю свою жизнь, всю свою судьбу.
О, человек, что был и есть, ты – космос, ты – вселенная, ты – океан,
Ты – книга, что написана жизнью, ты – вечный её роман..
Ты – зеркало, в котором отражается мир, ты – свет, что освещает путь,
Ты – и почва, и семя, и тень от кроны, где летом жарким можно уснуть.