Дискуссия читателя и поэта

Я - читатель, ни разу не поэт, а мимо проходил.
А поэт - мой добрый приятель и даже издатель.

Я с ним поспорил как д'Артаньян с Арамисом из-за несогласия по одному богословскому вопросу: одно место из блаженного Августина, по поводу которого мы не сошлись во мнениях...

Точнее, я внутренне всегда считал, что песенность - это непреложная часть именно поэзии. Если текст на ложится на музыку, это вообще-то и не поэзия. Хотя может быть, интересное лингвистическое упражнение. Но не поэзия.

Приятель мне возразил: мол, наоборот. На хорошую, по его мнению, поэзию "музыка не налезает"... Ну и пошло - поехало. Мы углубились в теоретические дебри и я, будучи в раздражении, высказал претензии к современной поэзии как таковой.

Ими и хочу поделиться. Дальше - цитата:

Мне интересен разговор о поэзии, так как тут , как мне кажется, есть главная моя точка расхождения с неким «современным представлением» »не то, чтобы о целях, скорее  - о смысле поэзии.
Вот тут у меня лично есть две претензии , связанные с «извращением» поэзии в ХХ веке (ну и до кучи – усугубившиеся в ;;;-ом)

У меня две претензии к поэзии ХХ века (и тем более ХХI).

1) Смысл сменили на технику.

Поэзия всё чаще перестаёт быть способом сказать нечто о мире и становится демонстрацией того, как это сделано: звук, разрыв, монтаж, трюк, герметизм. Авангард довёл это до честного предела — заумь, обэриуты: смысл не раскрывается, а имитируется «работой формы». Символизм открыл дверь раньше: вместо глубины — туман; вместо герменевтики, как «истинного» религиозного, пусть невежественного, шаманизма — салонная мистификация.

2) Мир сменили на автора.

Вместо онтологического единства «я-в-мире» появляется культ «мир – моя эманация». Реальность превращается в декорацию для самоинсценировки: главный объект поэзии — не бытие, а авторская значительность. Это секулярный продукт западной традиции: когда исчез внешний критерий истины и меры, внутреннее переживание объявляют абсолютом.

В России это выглядит особенно специфично: импортировали жест, но не «схоластическую дисциплину». Поэтому получается не трагедия сознания, а лоханкинщина: «Я и моя роль в Русской революции», пафос без основания, поза без масштаба, «я» — как универсальная тема, и форма — как алиби отсутствующего смысла.

Чисто технически для меня образность, которая не добавляет смысла, а маскирует его отсутствие, неприятна — как пересоленное и переперченное блюдо. И, поверь, я умею плавать в аквариуме образов и посещать зоопарк глоких куздр, но всё же считаю: образность должна быть приправой, а не основным блюдом. Питаться острым перцем или одной корицей и пить одеколон… это как-то не моё.

Отсюда мое доверие к песенности. Она отсекает посторонние, факультативные образы. Они, в лучшем случае, делают мелодию неизбежно корявой, царапающей слух. Обрати внимание практически все мои тексты идеально ложаться на мелодику. И это не случайно.

Кстати, все эти англоязычные хард-роки и хэви-металлы появились исключительно из-за поэтической убогости английского языка, в котором рифма почти невозможна – по лингвистическим сугубо причинам, в отличие от  русского, где она возможна и естественна.

Ну и в порядке иллюстрации, наваял:

Безродный сугроб неприкаянным псом
Приткнулся к облезлой стене
И желтой глазницей, наcупленым лбом,
За мною следит в полусне.

А я, беспокойный мешок хромосом,
Упрятав поглубже растерянный нос
Без дела стою на другой стороне,
Похожий на заданный Богом вопрос.

Мы смотрим друг в друга — безмолвно и странно
Два сбившихся ритма в разреженном звуке,
Подъезды молчат, как пустые стаканы,
И бледная ночь протянула к нам руки.


PS. Ну - бог с большой буквы Б - это чтобы соответствовать... Без это нынче в журнал не попадешь. Разве что с медалькой от Гундяева. А вот кто поймет герменевтический смысл "Желтой глазницы" - тот  молодец.