Красные бабочки нелюбви

Впервые красную бабочку она увидела утром. Сидела на кухне одна. Солнце только намечало свой путь, то заглядывая, то пропадая сквозь колышущиеся на ветру шторы. Она налила кофе в свою любимую чашку — белый фарфор с серебряной каймой — и устроилась в кресле у окна, намереваясь почитать, пока есть возможность. Пока дети спят.

Приготовилась сделать первый глоток — и замерла. На самом ободке чашки притаилась красная точка, чуть больше спичечной головки.
«Странно, — мелькнуло у неё. — Вчера ничего красного за ужином не было...»
Тонкие пальцы потянулись к точке, чтобы понять, что это, — и вдруг красное пятнышко вздрогнуло, сорвалось с места и, чуть покружив, уселось на кончик её пальца.

Оно пульсировало. Словно это была капелька её крови, только что выступившая из-под кожи — живая, тёплая и неотделимая.

Она медленно поднесла руку к глазам. Бабочка. Совсем крохотная, с крыльями без узора — просто густой, тревожный алый цвет. Таких она не припоминала. Может, просто не замечала раньше, из-за размеров?

Не раздумывая, она встала, распахнула окно настежь и, поднеся палец к проёму, легко сдула нежданную гостью в утренний воздух. Подержала руку на ветру, словно сбрасывая остатки странного ощущения. Затем закрыла створку.

И вскоре забыла — растворила утреннюю странность в плотной, знакомой череде будничных дел.

---

Она долго ворочалась, пытаясь заснуть. Не получилось. Поняв, что проиграла эту битву, она включила ночник, предусмотрительно отвернув его абажур к стене.

Он спал, как всегда — отвернувшись.

Она закрыла глаза, и память сама потянула её назад. Туда, где они не ложились спать допоздна. Где поначалу была жадность, а потом — насыщение и покой в общих объятиях. Он водил пальцами вдоль её позвоночника, легко, почти невесомо, а она прижималась к нему всё плотнее, поднимала голову и ловила его взгляд — долгий, нежный, бездонный. Так он смотрел. Потом нежно целовал в лоб, в веки, в кончик носа, дразня, растягивая момент, пока всё её тело не натягивалось, как струна. И лишь тогда — губы. Тихо. Нежно. Так, что от тишины в комнате начинало глухо стучать в висках.

Она моргнула, сбрасывая образы. Тени на потолке снова стали просто тенями.

Вздохнула и потянулась к выключателю. Взгляд скользнул по ажурной фоторамке в стиле шебби-шик на тумбочке — там они, молодые и беззаботно счастливые, — и она вздрогнула.
По стеклу фоторамки ползли, расходясь и сближаясь, две алые точки. Опять они…
Странно. Она потянулась к телефону, прицелилась и сделала снимок.
«Завтра поищу в интернете», — решила она про себя и щёлкнула выключателем. Свет погас, оставив после себя лишь плотную, беззвучную черноту.

---

Во сне она видела себя — не сегодняшнюю, а молодую и прекрасную. И она была бабочкой. И вокруг неё тоже были бабочки, с такими же алыми крыльями, что придавали коже сказочный, нереально красивый вид, глянцевый и дорогой. И она кружилась, пока не почувствовала, как чья-то рука заслонила от неё солнце, поймала и сжала её, держа за крылья. Она проснулась.

Он тряс её за плечо, торопил с завтраком.

Она выпорхнула из постели согласно долгу и его просьбе. Смотрела, как он ел. Как ели дети, собранные и готовые к школе.

Потом она усаживала детей в машину, проверяя, хорошо ли пристёгнуты. Он стоял чуть поодаль и курил. Как ярко тлела его папироса, словно прогорала в нескольких местах разом. Она присмотрелась и вздрогнула.
Не тление — алое движение. Штук пять-шесть крошечных бабочек облепили его сигарету, без малейшей боязни сгореть.
Он отбросил тлеющий окурок в сторону, она лишь проследила за ним взглядом. Машина поехала, чиркнув по гравийке. Она подняла руку, чтобы помахать на прощание, и тут же опустила. Никто не обернулся.

Она неспешно вошла в дом и взяла телефон. Открыла галерею, нашла вчерашние снимки.
Стекло фоторамки на экране слепило отражённой вспышкой. Она даже разглядела там смутный отпечаток собственного лица, очертания комнаты — всё, как было.
Всё, кроме пары красных созданий.
Бабочек на фото не было.

---

С того момента она стала замечать их повсюду.
Они безбоязненно садились ей на руки, вплетались в волосы, и тогда пряди начинали отливать ядовито-медным цветом. Сначала она пыталась отмахиваться, сгонять их — движения были осторожными, будто она и вправду боялась раздавить хрупкие крылья. Но вскоре поняла: прикосновение не убивало их. Палец проходил сквозь них, не встречая сопротивления, а они исчезали. Чтобы через миг появиться в другом месте — целые и невредимые.

Но появлялись они обязательно.
И самое невыносимое было в том, что их становилось всё больше. Они плодились, как споры плесени, тихо и неумолимо заполняя собой пространство её жизни, вытесняя из него воздух, свет и покой.

---

И она перестала их замечать. Теперь она летала каждую ночь.

В одно воскресное утро она проснулась позже обычного. Воздух в доме казался густым и тяжёлым, как сироп. Она слышала слова мужа и детей, но звучали они глухо, словно из-под толстого стекла. Она не видела их лиц, лишь тепловые пятна — холодное синее свечение. Она испугалась, попробовала сказать: «Мне страшно». Звук собственного голоса был таким чужим, тонким, дребезжащим, что она замолчала. Только смотрела, испуганная.

И он направился к ней. Она рванула навстречу, обрадованная, ждущая помощи и понимания. Но его рука прошла сквозь её плечо.

Она посмотрела на свои руки. Они были прозрачными, как старый шёлк. А сквозь них проступал узор обоев — тот самый, что она когда-то выбирала с такой любовью.

Она подняла взгляд к окну. Улица, деревья, небо — всё было затянуто тончайшей, едва заметной серой плёнкой. И только в этом мире бабочки — теперь уже сотни, тысячи — были по-настоящему живыми, яркими, рельефными. Они летали вокруг неё, касаясь крыльями, и это прикосновение было единственным, что она чувствовала. Оно было похоже на лёгкий электрический разряд. На память о прикосновении.

Она сделала шаг к окну. Не почувствовала под ногами пола. Взмахнула руками — и её подхватил поток воздуха от сквозняка. Она была легче пылинки. Легче воспоминания.

Она уплыла в сероватую дымку за стеклом, и рой алых крыльев закрыл её с головой, приняв в свою бескровную, вечно голодную семью.