Шеймас Хини. Север - часть 2

Странный плод

Вот голова девичья тыквой из земли.
Всё чернослив: лицо и кожа, косточки зубов.
Ей папоротник расплели сырых волос
И завитки внесли на обозренье,
А воздух  внял дублёной красоте,
Хоть скоропортящимся был тот раритет:
Как торфа ком, темнел разбитый нос,
Пусты глазницы, как бассейны в старых шахтах.
Историк древних греков Диодор
Признался, что с трудом он примирялся
С убийством девы безымянной,
Так обезглавленной жестоко,
Что, всматриваясь пристально, познал
Такое чувство как благоговенье.


STRANGE FRUIT

Here is the girl’s head like an exhumed gourd.
Oval-faced, prune-skinned, prune-stones for teeth.
They unswaddled the wet fern of her hair
And made an exhibition of its coil,
Let the air at her leathery beauty.
Pash of tallow, perishable treasure:
Her broken nose is dark as a turf clod,
Her eyeholes blank as pools in the old workings.
Diodorus Siculus confessed
His gradual ease with the likes of this:
Murdered, forgotten, nameless, terrible
Beheaded girl, outstaring axe
And beatification, outstaring
What had begun to feel like reverence.

Родство

I
С рунами связан родством,
здесь на полях торфяных,
с жертвой, задушенной здесь же,
в ложе болотной травы.

Я проходил по истокам,
как вспоминает собака
предков по дикой природе,
лежа на коврике в кухне.

Пол на болоте дрожит,
воды пищат, шепелявят,
где наступаю
в камыш или вереск.

Мило мне торфа лицо,
чёрные эти надрезы,
древние тайны
деяний, обрядов.

Я так люблю по весне
новых источников плеск,
где каждый берег – тайник,
а водоём каждый есть 

вдруг приоткрытое горло
траурной урны, пьющей луну,
и в этом мраке нельзя
что-то увидеть глазами.

II
Топь и болото, трясина –
царствие слизи,
холоднокровных владенья
лап и нечистых яиц.

Мягкость болота
влечёт
слезы дождя при затишье,
явит зрачок янтаря.

Всё переварит земля:
сглотит моллюсков
и прожуёт семена,
скроет пыльцу в глубине.

Тут кладовая костей,
топь бальзамирует все:
как и святое добро,
так и убитых бродяг.
 
Хруст ненасытной невесты,
ушлый шпагоглотатель,
гроб и навозная куча,
прошлого мерзлота.

Вскроет земля
свою тёмную суть,
гнездовий места
на задах моего же сознанья.

III
Лопату для торфа нашёл,
под папоротником -
та плашмя лежала,
прикрытая  мглой зелени.

Когда её поднял,
растений губы
раздвинулись, забормотав,
 И вскрыли бурую бороздку .

У ног моих лежал
со сброшенною кожей
намокший черенок,
вонзил вот вертикально -

и черенок
на солнце стал парить ,
теперь тот обелиск 
весь оплетён

у скопища камней
Обросших бородой,
где гнёздышко было любви,
серёжки болотные вздрогнут,

когда ветвь двойную
у дуба поднимут.
Стою на границе веков
перед богиней.

IY
Сосредоточие здесь
и раздача вод,
отстойник, грядка для семян,
резервуар воды,

могильный переплав.
С рожденьем осени
скисают, оседают
кора и листья,

охрою пестря.
Мхи набирают силу,
вереск сух и пуст,
а папоротник

бронзовеет.
В том глас земли,
мечтающей корнями
о снеге, о цветах

и о погоды смене,
как и сезонов,
ей падалица – пропитанье
для собственных корней.

Я вырос в этом всём,
плакучей будто ивой,
склонённой
притяжением земли.

Y
Ручной работы обода
колёс тележки
в подстилке
утопали торфа,

борта округлые
тележки выступали,
как спинки
у кроваток детских.

Боготворил я человека,
который вёз её –
он бог тележки,
очага кормилец.

Я избранным был
у него слугой,
носителем питья и хлеба,
оруженосцем в странствиях его.

Как лето кончилось,
и жёны потекли с полей,
мы их встречали
и дорогу уступали.

Идя вдоль изгороди,
где горит боярка,
я полон гордости мужской,
ведя с тележки богом разговор.

YI
И ты, Тацит, смотри,
как я расту
на старом острове,
что сложен мертвецами:

покой пустынный,
наша мать-земля
скорбит о крови
преданных сынов,

они полощут горло
в её священном сердце,
глазеют легионы
на них со стен фортов.

Сюда вернитесь, на
«остров в океане»,
где нет вам облегченья.
Бесчувственные лица

несчастных жертв прочтите
и расскажите честно,
как ради общих благ
спокойно убиваем,

других, с дурною славой,
мы долыса стрижём,
и как глотает страх наш,
как и любовь, богиня.


KINSHIP

I
Kinned by hieroglyphic
peat on a spread
fieldto the strangled victim,
the love-nest in the bracken,

I step through origins
like a dog turning
its memories of wilderness
on the kitchen mat:

the bog floor shakes
water cheeps and lisps
as I walk down
rushes and heather.

I love this turf-face,
its black incisions,
the cooped secrets
of process and ritual;

I love the spring
off the ground,
each bank a gallows drop,
each open pool

the unstopped mouth
of an urn, a moon-drinker,
not to be sounded
by the naked eye.

II
Quagmire, swampland, morass:
the slime kingdoms,
domains of the cold-blooded,
of mud pads and dirtied eggs.

But bog
meaning soft,
the fall of windless rain,
pupil of amber.

Ruminant ground,
digestion of mollusc
and seed-pod,
deep pollen-bin.

Earth-pantry, bone vault,
sun-bank, embalmer
of votive goods
and sabred fugitives.

Insatiable bride.
Sword-swallower,
casket, midden,
floe of history.

Ground that will strip
its dark side,
nesting ground,
outback of my mind.

III
I found a turf-spade
hidden under bracken,
laid flat, and overgrown
with a green fog.

As I raised it
the soft lips of the growth
muttered and split,
a tawny rut

opening at my feet
like a shed skin,
the shaft wettish
as I sank it upright

and beginning to
steam in the sun.
And now they have twined
that obelisk:

among the stones,
under a bearded cairn
a love-nest is disturbed,
catkin and bog-cotton tremble

as they raise up
the cloven oak-limb.
I stand at the edge of centuries
facing a goddess.

IY
This centre holds
and spreads,
sump and seedbed,
a bag of waters

and a melting grave.
The mothers of autumn
sour and sink,
ferments of husk and leaf

deepen their ochres.
Mosses come to a head,
heather unseeds,
brackens deposit

their bronze.
This is the vowel of earth
dreaming its root
in flowers and snow,

mutation of weathers
and seasons,
a windfall composing
the floor it rots into.

I grew out of all this
like a weeping willow
inclined to
the appetites of gravity.

Y
The hand-carved felloes
of the turf-cart wheels
buried in a litter
of turf mould,

the cupid’s bow
of the tail-board,
the socketed lips
of the cribs:

I deified the man
who rod there
,god of the wagon,
the hearth-feeder.

I was his privileged
attendant, a bearer
of bread and drink,
the squire of his circuits.

When summer died
and wives forsook the fields
we were abroad,
saluted, given right-of-way.

Watch our progress
down the haw-lit hedges,
my manly pride
when he speaks to me.

YI
And you, Tacitus,
observe how I make my grove
on an old crannog
piled by the fearful dead:

a desolate peace.
Our mother ground
is sour with the blood
of her faithful,

they lie gargling
in her sacred heart
as the legions stare
from the ramparts.

Come back to this
‘island of the ocean’
where nothing will suffice.
Read the inhumed faces

of casualty of victim;
report us fairly,
how we slaughter
for the common good

and shave the heads
of the notorious,
how the goddess swallows
our love and terror.


Любовь океана к Ирландии

      I
Говоря по-девонширски,
Рэйли девушку к дубу прижал,
Как прижата Ирландия к Англии

И внедряется вглубь,
Пока локоны станут недвижны:
«Боже, Сватер! О, боже, Сватер!».

Он – вода, океан, поднимавший
Её юбку, как водоросли
Поднимает на гребне волны.

      II
Всё же гребень его тянет к Синтии,
Хоть, согнувшись, бежит
К рекам Ли и Блэкуотер -

Этим топким местам, где он расстилал
Перед ней плащ. А в Лондоне
Его имя возвышено над водой:

Смервик полон тех трупов вопящих -
Шести сотен галантных папистов,
Добрых личностей, как говорили.

         III
Стонет дева загубленная по-ирландски,
Океан разметал её грёзы о флоте,
Принц испанский всё золото растерял

И подвёл её. Ямба английские
Барабаны бьют её, где поэты
Все подобны Онану. Камышовой свечой

Она сгинет из сонных объятий,
Превращаясь в росу, завиточки дыхания,
Землю, что из рук в руки отходит.


OCEAN'S LOVE TO IRELAND

          I
Speaking broad Devonshire,
Raleigh has backed the maid to a tree
As Ireland is backed to England

And drives inland
Till all her strands are breathless:
‘Sweesir, Swatter! Sweesir, Swatter!‘

He is water, he is ocean, lifting
Her farthingale like a scarf of weed lifting
In the front of a wave.
 
          II
Yet his superb crest inclines to Cynthia
Even while it runs its bent
In the rivers of Lee and Blackwater.

Those are the splashy spots where he would lay
His cape before her. In London, his name
Will rise on water and on these dark seepings:

Smerwick sowed with the mouthing corpses
Of six hundred papists, ‘as gallant and good
Personages as ever were beheld’.
 
          III
The ruined maid complains in Irish,
Ocean has scattered her dream of fleets,
The Spanish prince has spilled his gold

And failed her. Iambic drums
Of English beat the woods where her poets
Sink like Onan. Rush-light, mushroom-flesh,

She fades from their somnolent clasp
Into ringlet-breath and dew,
The ground possessed and repossessed.


Эшлинг

Ухаживал за ней он
Слащаво, декадентски,
Как ветра голосок,
Звучащий сквозь орешник.

«Ты Диана…?»
Он был ли Актеоном,
А плач его визгливый –
Оленя рёв бессильный?


AISLING

He courted her
With a decadent sweet art
Like the wind's vowel
Blowing through the hazels:

'Are you Diana ...?'
And was he Acteon,
His high lament
The stag's exhausted belling?


Акт объединения

I
В ночь первый всплеск был, как глоток,
Дождь над болотом набирался силы,
Заматерев, чтоб вызвать тут потоп,
Порушить заросли и разорвать трясину.
Твоя спина тверда, как побережье,
А руки, как и ноги, пролегли
Над низкими холмами. Глажу нежно
Простор, где духи прошлого росли
Я – королевство за твоей спиной,
Меня не обмануть, и мной не пренебречь.
Завоеванья – ложь. И берег стал не мой –
Он  полунезависим. Не сберечь
Моё наследие украли,
Его безжалостно попрали.

II
По-прежнему я королевский муж,
И оставляю тебя с болью,
С колониальным голодом, разрухой
И памятью, что изнутри взрывает.
Акт порождает пятую колонну,
Упрямую в своём примитивизме.
Под твоим сердцем барабан стучит,
Как будто собирает силу, а кулачки
Невежественно бьются
В границы, знаю, что они взвели курок
И целят на меня чрез океан.
Нет договора, что бы исцелил
Раздавленное тело от той боли,
С которой вновь ты не защищена.


ACT OF UNION

I
To-night, a first movement, a pulse,
As if the rain in bogland gathered head
To slip and flood: a bog-burst,
A gash breaking open the ferny bed.
Your back is a firm line of eastern coast
And arms and legs are thrown
Beyond your gradual hills. I caress
The heaving province where our past has grown.
I am the tall kingdom over your shoulder
That you would neither cajole nor ignore.
Conquest is a lie. I grow older
Conceding your half-independent shore
Within whose borders now my legacy
Culminates inexorably.

II
And I am still imperially
Male, leaving you with the pain,
The rending process in the colony,
The battering ram, the boom burst from within.
The act sprouted an obstinate fifth column
Whose stance is growing unilateral.
His heart beneath your heart is a wardrum
Mustering force. His parasitical
And ignorant little fists already
Beat at your borders and I know they're cocked
At me across the water. No treaty
I foresee will salve completely your tracked
And stretchmarked body, the big pain
That leaves you raw, like opened ground, again.


Помолвка Кейвхилла

Стрельба вопросами облаивает Кейвхилл,
Базальта силуэт глядит на юг -
Взгляд протестантский, северный и гордый,
Адам так сдержан, встряска – впереди.

Стреляют на удачу - жениха найти,
А я в убежище любимой еду,
К е` метле и шелухе, и надо мной
стреляют ритуально пистолеты.


THE BETROTHAL OF CAVEHILL

Gunfire barks its questions off Cavehill
And the profiled basalt maintains its stare
South: proud, protestant and northern, and male.
Adam untouched, before the shock of gender.

They still shoot here for luck over a bridegroom,
The morning I drove out to bed me down
Among my love's hideouts, her pods and broom,
They fired above my car the ritual gun.


Геракл и Антей

На небесах рожденный,
душитель змей, навоза грузчик,
ум полон яблок золотых,
трофеями увешан путь.

Геракл несокрушимо стоек,
источник тёмных сил
его огонь питает.
Теперь Антея, что бросался

в объятья, от груди отъяли,
его паденье было возрожденьем,
и вот его подняли над землёй –
 соперника так разум проявился,

он будто света луч явился,
всесильный, вырывающий его
из тёплой и родной стихии
в пустые грёзы о потерях

и ласковой тьме колыбели,
где реки – вены и ущелья
вскормили его силы,
где земля рождает

подземелья тайн.
Он эти тайны завещал
поэтам. Умрут и Балор,
и Биртнот, Сидящий Бык*.

Геракл руки поднимает -
безжалостный жест V,
его триумф неуязвим
для сил им побеждённых.

Он сгрёб Антея и поднял –
вершины горные там плыли.
Так силу чуждую поправ,
Он обездоленных приветил.

* Балор - в ирландской мифологии хтонический противник бога Луга и предводитель фоморов, противостоящих древним жителям Ирландии.
Биртнот - англосаксонский молдермен (графом) Эссекса 10-го века, прославившийся своим героическим, хотяи в конечном счете фатальным противостоянием захватчикам-викингам.
Сидящий Бык - знаменитый вождь племени хункпапа лакота, борец против американской экспансии, не был связан с Ирландией напрямую, но его образ и история сопротивления (как и других индейцев) вызывают интерес и переосмысление.


HERCULES AND ANTAEUS

Sky-born and royal,
snake-choker, dung-heaver,
his mind big with golden apples,
his future hung with trophies,

Hercules has the measure
of resistance and black powers
feeding off the territory.
Antaeus, the mould-hugger,

is weaned at last:
a fall was a renewal
but now he is raised up –
the challenger's intelligence

is a spur of light,
a blue prong graiping him
out of his element
into a dream of loss

and origins - the cradling dark,
the river-veins, the secret gullies
of his strength,
the hatching grounds

of cave and souterrain,
he has bequeathed it all
to elegists. Balor will die
and Byrthnoth and Sitting Bull.

Hercules lifts his arms
in a remorseless V,
his triumph unassailed
by the powers he has shaken,

and lifts and banks Antaeus
high as a profiled ridge,
a sleeping giant,
pap for the dispossessed.


Мечта непризнанного правоведа

Думал Архимед, что мог бы мир перевернуть,
Если б смог рычаг приладить. Билли Хантер говорил,
что Тарзан потряс наш мир, когда с пальмы спрыгнул.

Вонзаю лом в известную мне щель под кладкой государства
и его законов и на лиане тайн в Бастилию лечу.
Народ обиженный мне аплодирует из клеток.
Псы без намордников, солдат вращает дулом
у моего виска, завязаны глаза, и руки связаны
над головой, уже мне кажется – вишу на дыбе.

Но жестом комендант мне предлагает сесть.
«Ведь для меня большая честь внести поэта в список».
Он весел, искренен. «Здесь всё-таки вам будет безопасно».

Я забиваюсь в угол камеры, вытягивая руки,
подпрыгиваю, испытав бетонных плит живучесть.
Там, у лючка, твои глаза ли это были?


THE UNACKNOWLEDGED LEGISLATOR'S DREAM

Archimedes thought he could move the world if he could
find the right place to position his lever. Billy Hunter
said Tarzan shook the world when he jumped down out of a tree.

     I sink my crowbar in a chink I know under the masonry
of state and statute, I swing on a creeper of secrets into the Bastille.
     My wronged people cheer from their cages. The guard-
dogs are unmuzzled, a soldier pivots a muzzle at
the butt of my ear, I am stood blindfolded with my hands
above my head until I seem to be swinging from a strappado.

The commandant motions me to be seated.
“I am honoured to add a poet to our list.” He is
amused and genuine. “You’ll be safer here, anyhow.”

     In the cell, I wedge myself with outstretched arms
in the corner and heave, I jump on the concrete flags to
test them. Were those your eyes just now at the hatch? 


Что бы ты ни говорил, не говори ничего*

* В качестве названия используется лозунг жителей Северной Ирландии во времена больших бед. Произведение сложное, с точки зрения содержания, для людей, не знакомых с историей Ирландии, в нем  множество аллегорий, это может быть темой отдельной статьи.

I
Пишу я это сразу после спора
С английским журналистом - всё о «взглядах
На сложности ирландские», позорно,
Но новости плохие -  заурядность. 

Толкутся стрингеры и репортёры,
Магнитофоны, объективы, провода –
В отелях хлам. Теперь мне чётки впору,
Не прежние, не те уж времена -

Нет дела до анализов, отчётов,
Политиков, газетчиков, экспертов,
Что вскрыли путь до взрывов, пулеметов
От газа и умеренных протестов.

Насилие их учащает пульс,
Вопят зловеще об ответных мерах,
Раздуют ненависти застарелой  хруст.
А я всё здесь мечтаю о химерах,

С соседями общаюсь и слежу,
Что обещают в радиопосланьях,
И впитываю их фальшивый вкус
Санкционированных сверху разногласий:

«О, тут позор, конечно, я согласен».
«Когда закончится?» «Становится всё хуже».
«Они убийцы». «Интернированье, ясно...».
И «Голос здравомыслия» всё глуше.

II
А люди гибнут на глазах по-сатанински
В домах, на улицах – повсюду взрывы.
Вот «Селтик» победил, и Папа Римский
Сегодня рад. Католики хвастливо

В душе считают, что еретики
Смирились с путь-дорогой на костёр.
А мы трусливо прячем кулаки,
Богатства ради, статусных опор.
 
Мы, как животные, из задней сиськи
Сосём остатки, сглатывая холод,
И прячем свой язык в очистки.
Папистов либеральных сдержан голос,   

Он глохнет среди взрывов, что сердца
И окна днем и ночью сотрясают.
Подумал: тут рифмуется «юнца»,
И кажется, вновь беды воскресают,

Вот прошлой ночью отголоски драмы:
Не нужен стетоскоп, чтоб слышать, право,
Оранжевых отрыжку барабанов -
На Пирса аллергию и на Папу.

Стекаются к нам «мелкие отряды» -
О'Брайена и Берка эта фраза,
С докучливым поэтом я тут рядом,
Во мне слова он ищет для острастки

И для приманки, чтобы без потворства
Газетчиков ораве. Может, двинусь
К черте меж фанатизмом и притворством,
Коль выбрать правильно «aere perennius»

III
«Здесь о религии нет слов», конечно.
«Их по глазам узнаете», молчите.
«Та сторона плоха и эта», безутешно.
О, Господи, уж руки засучите,

Пробейте дамбу, что голландец строил
От зла прилива, чем болеет Шеймус.
К искусству и сидячему покою
Я не способен. Для меня не ребус

Нордическая сдержанность и путы
Со временем и местом. Я пою, схитрив, 
«шесть маленьких», где чтоб спастись как будто -
«Что б ты ни говорил, ничто не говори».

Нет разговоров – дым, и в нём маневры,
Чтоб выяснить: а с кем мы говорим –
Узнав, живет где, имя, школу – злободневно,
Обыденно, подход неоспорим,

Когда приклеят ярлыки нам Кен и Норман:
Мол, Прод и Шеймус (просто Шон) - паписты
Страна паролей, где намёки – норма,
А взгляд открытый – что капкан когтистый,

Где языки сплетаются, как пламя,
Прибежище для многих - конь троянский,
Где греки хоронились тайно
И перешёптывались морзе шпански.

IY
Сегодня утром с мокрого шоссе
Увидел интернированных лагерь –
Он новый был, воронка в полосе
Обочины, а рядом, за оврагом,

Темнеет пулемётов частокол.
Туман густой был, белый, как в низине,
В том было дежавю, ужасный сон –
Фильм про Шталаг 17 на чужбине.

До смерти есть ли жизнь? На сей вопрос
В Бэллиьёрфи ответ начертан мелом.
Наш рок – страдания, боль, пост,
Мы где-то на задворках обгорелых.


WHATEVER YOU SAY SAY NOTHING

I
I'm writing this just after an encounter
With an English journalist in search of 'views
On the Irish thing'.  I'm back in winter
Quarters where bad news is no longer news,

Where media-men and stringers sniff and point,
Where zoom lenses, recorders and coiled leads
Litter the hotels.  The times are out of joint
But I incline as much to rosary beads

As to the jottings and analyses
Of politicians and newspapermen
Who've scribbled down the long campaign from gas
And protest to gelignite and sten,

Who proved upon their pulses 'escalate',
'Backlash' and 'crack down', 'the provisional wing',
'Polarization' and 'long-standing hate'.
Yet I live here, I live here too, I sing,
 
Expertly civil tongued with civil neighbours
On the high wires of first wireless reports,
Sucking the fake taste, the stony flavours
Of those sanctioned, old, elaborate retorts:
 
'Oh, it's disgraceful, surely, I agree.'
'Where's it going to end?'  'It's getting worse.'
'They're murderers.'  'Internment, understandably...'
The 'voice of sanity' is getting hoarse.

II
Men die at hand. In blasted street and home
The gelignite's a common sound effect:
As the man said when Celtic won, 'The Pope of Rome's
A happy man this night.' His flock suspect

In their deepest heart of hearts the heretic
Has come at last to heel and to the stake.
We tremble near the flames but want no truck
With the actual firing. We're on the make

As ever. Long sucking the hind tit
Cold as a witch's and as hard to swallow
Still leaves us fork-tongued on the border bit:
The liberal papist note sounds hollow

When amplified and mixed in with the bangs
That shake all hearts and windows day and night.
(It's tempting here to rhyme on 'labour pangs'
And diagnose a rebirth in our plight

But that would be to ignore other symptoms.
Last night you didn't need a stethoscope
To hear the eructation of Orange drums
Allergic equally to Pearse and Pope.)

On all sides 'little platoons' are mustering -
The phrase is Cruise O'Brien's via that great
Backlash, Burke - while I sit here with a pestering
Drouth for words at once both gaff and bait

To lure the tribal shoals to epigram
And order. I believe any of us
Could draw the line through bigotry and sham
Given the right line, aere perennius.

 
III
'Religion's never mentioned here,' of course.
'You know them by their eyes,' and hold your tongue.
'One side's as bad as the other,' never worse.
Christ, it's near time that some small leak was sprung
 
In the great dykes the Dutchman made
To dam the dangerous tide that followed Seamus.
Yet for all this art and sedentary trade
I am incapable.  The famous
 
Northern reticence, the tight gag of place
And times: yes, yes.  Of the 'wee six' I sing
Where to be saved you only must save face
And whatever you say, you say nothing.
 
Smoke-signals are loud-mouthed compared with us:
Manoeuvrings to find out name and school,
Subtle discrimination by addresses
With hardly an exception to the rule
 
That Norman, Ken and Sidney signalled Prod
And Seamus (call me Sean) was sure-fire Pape.
O land of password, handgrip, wink and nod,
Of open minds as open as a trap,
 
Where tongues lie coiled, as under flames lie wicks,
Where half of us, as in a wooden horse
Were cabin'd and confined like wily Greeks,
Besieged within the siege, whispering morse.
 
IV
This morning from the dewy motorway
I saw the new camp for the internees:
A bomb had left a crater of fresh clay
In the roadside, and over in the trees
 
Machine-gun posts defined a real stockade.
There was that white mist you get on a low ground
And it was deja-vu, some film made
Of Stalag 17, a bad dream with no sound.
 
Is there a life before death?  That's chalked up
In Ballymurphy.  Competence with pain,
Coherent miseries, a bite and sup,
We hug our little destiny again.
 

Вольноотпущенник

Воистину, рабство ближе всего  к своему оправданию в ранней Римской империи: человек из «отсталой» расы мог оказаться в черте цивилизации, получить образование и обучиться ремеслу или профессии и превратиться в полезного члена общества.
Р.Х. Барроу: Римляне

Я из под гнёта сводов оранжистов
В пергаментах ученых рыскал,
Мой мурекс был пурпуром испытаний
В календарях постов и воздержаний.

«Ты прах и помни – в прах и обратишься».
Я преклонял колени и постился.
Прикосновенье шёлка, струйка пыли –
Я каялся, придавленный латынью.

Средь звёздных обитателей земли,
Ухоженных голов я был безлик,
Как и средь тех, кто лез мне в душу - дать урок, 
Что лоб мой плесенью покрыт, как у миног.
 
Когда же в город мой поэзия пришла,
Прогнал к себе я жалость, ханжество дотла,
Поэзия, коснувшись лба, мне путь открыла,
Пусть говорят про руку, что меня кормила.


FREEDMAN

Indeed, slavery comes nearest to its justification in the early Roman Empire: for a man from a 'backward' race might be brought within the pale of civilization, educated and trained in a craft or a profession, and turned into a useful member of society.
R.H. BARROW: THE ROMANS

Subjugated yearly under arches,
Manumitted by parchments and degrees,
My murex was the purple dye of lents
On calendars all fast and abstinence.

'Memento homo quia pulvis es' .
I would kneel to be impressed by ashes,
A silk friction, a light stipple of dust -
I was under that thumb too like all my caste.

One of the earth-starred denizens, indelibly,
I sought the mark in vain on the groomed optimi:
Their estimating, census-taking eyes
Fastened on my mouldy brow like lampreys.

Then poetry arrived in that city -
I would abjure all cant and self-pity -
And poetry wiped my brow and sped me.
Now they will say I bite the hand that fed me.


Школа пения

В прекрасном времени моя душа росла,
Как красотой был окружён, так и смятеньем,
Меня на родине любили и не меньше
В долине, мной возлюбленной, куда
Я вскоре был перенесён…
                Уильям Вордсворт, "Прелюдия".

У него (парня с конюшни) была книга оранжевых стихов, и в те дни, когда мы вместе читали их на сеновале, я впервые получил удовольствие от чтения стихов. Помню, позже, когда прошел слух о восстании фениев* и сказали, что оранжистам раздают винтовки; как и сейчас, когда я начал мечтать о своей будущей жизни, я подумал, что хотел бы умереть, сражаясь с фениями.
                У.Б. Йетс, "Автобиография".

* Фении» (Fenians) - ирландские революционеры-республиканцы XIX–XX веков, члены тайных обществ (таких как «Ирландское республиканское братство»), стремившиеся к независимости Ирландии от Великобритании; название происходит от легендарной дружины воинов «Фианна».


SINGING SCHOOL

Fair seedtime had my soul, and I grew upFostered alike by beauty and by fear;Much favoured in my birthplace, and no lessIn that beloved Vale to which, erelong,I was transplanted ...
WILLIAM WORDSWORTH: The Prelude

He [the stable-boy] had a book of Orange rhymes, and the days when we read them together in the hay-loft gave me the pleasure of rhyme for the first time. Later on I can remember being told, when there was a rumour of a Fenian rising, that rifles were being handed out to the Orangemen; and presently, when I began to dream of my future life, I thought I would like to die fighting the Fenians.
W. B. YEATS: Autobiographies


1. Министерство страха.
Для Шеймаса Дина

Мы жили в местах, как Кавана сказал,
Местах судьбоносных. Утёс одинокий -
Святого Колумбы тут колледж, где прожил
Шесть лет я, - гнездился у края болота.
Мой взгляд в новый мир: воспалённое горло
Брэндивелла, свет на собачьей тропе,
Где заяц петлял впереди. Поначалу
Я так тосковал, что не мог есть буквально
Печенье из дома, что думал, мне скрасит
Изгнанье, я выбросил через ограду
В ночь сентября полста первого года,
Окна домов где-то на Лекки-роуд
Были в тумане янтарными.  Это был акт
Хитрости.
              Белфаст затем был и Беркли
Вот эти два утончённых,
Балуются стихами, что вскоре станут
Жизнью их: от толстопузых конвертов
До тонких книжек с припиской
«автор с благим пожеланьем».
Ну а твои на листках из тетради
Так изумляли меня бесподобно -
Гласные, мысли летели свободно,
Как на ветру коробушки с платана.
Я попытался писать о платанах,
Выдумал рифму (стиль Южного Дерри):
 «пол» и «начал» в полной гармонии - «вол» и «качал».
Цокал гвоздями я старых ботинок
И по горам, и лужайкам прекрасным
роз красноречия.
                Наши акценты
Всё таковы? «В общем, католиков речь
Хуже учащихся школ протестантских».
Помнишь ты ту дребедень? Наши мечты
Комплексом неполноценности были.
«А как зовут тебя, Хини?»
«Хини, отец».
«Справедливо
Вполне».
В первый мой день обученья
Стал психопатом дублёный ремень,
Эхо катилось его над головами,
Но я домой написал, что жизнь
В общем, сносна, ну как обычно, слукавил.

В каникулы я оживал и на сиденье
Для поцелуев – так приветлив «Остин»,
У стенки дома припаркован скромно,
А мои пальцы, будто плющ, обвили плечи,
И остаётся свет гореть на кухне.
Но вот домой я возвращаюсь,
Свобода тает ночь за ночью,
Наполнен воздух сена запахом, луной,
Вокруг машины полисмены с фонарями,
Как скот обнюхивают, чуть не тыча
В мои глазницы автомата дуло:
«Водитель, ваше имя?»
«Шеймас».
«Шеймас?»
На КПП они читали мои письма,
Твой почерк, Дин, витиеватый
Для них, что иероглифы. «Изящный стиль».

Британским городом был Ольстер, но без прав
На лирику английскую, в нем управляло
Неназванное министерство страха.


1. THE MINISTRY OF FEAR      
for Seamus Deane

Well, as Kavanagh said, we have lived   
In important places. The lonely scarp
Of St Columb’s College, where I billeted   
For six years, overlooked your Bogside.
I gazed into new worlds: the inflamed throat   
Of Brandywell, its floodlit dogtrack,   
The throttle of the hare. In the first week   
I was so homesick I couldn’t even eat   
The biscuits left to sweeten my exile.   
I threw them over the fence one night   
In September 1951
When the lights of houses in the Lecky Road   
Were amber in the fog. It was an act   
Of stealth.               
             Then Belfast, and then Berkeley.
Here’s two on’s are sophisticated,
Dabbling in verses till they have become   
A life: from bulky envelopes arriving   
In vacation time to slim volumes
Despatched `with the author’s compliments’.
Those poems in longhand, ripped from the wire spine   
Of your exercise book, bewildered me -
Vowels and ideas bandied free
As the seed-pods blowing off our sycamores.   
I tried to write about the sycamores
And innovated a South Derry rhyme
With hushed and lulled full chimes for pushed and pulled.   
Those hobnailed boots from beyond the mountain   
Were walking, by God, all over the fine   
Lawns of elocution.               
              Have our accents
Changed? ‘Catholics, in general, don’t speak
As well as students from the Protestant schools.’   
Remember that stuff? Inferiority
Complexes, stuff that dreams were made on.   
‘What’s your name, Heaney?’               
              ‘Heaney, Father.’               
                ‘Fair
Enough.’            
On my first day, the leather strap
Went epileptic in the Big Study,
Its echoes plashing over our bowed heads,
But I still wrote home that a boarder’s life
Was not so bad, shying as usual.

On long vacations, then, I came to life   
In the kissing seat of an Austin Sixteen
Parked at a gable, the engine running,   
My fingers tight as ivy on her shoulders,   
A light left burning for her in the kitchen.   
And heading back for home, the summer’s   
Freedom dwindling night by night, the air   
All moonlight and a scent of hay, policemen   
Swung their crimson flashlamps, crowding round   
The car like black cattle, snuffing and pointing
The muzzle of a sten-gun in my eye:   
‘What’s your name, driver?’               
         ‘Seamus ...’               
                Seamus?
They once read my letters at a roadblock
And shone their torches on your hieroglyphics,   
‘Svelte dictions’ in a very florid hand.

Ulster was British, but with no rights on   
The English lyric: all around us, though   
We hadn’t named it, the ministry of fear.

2. Звонит констебль

Его велосипед тут под окном,
Крыло переднее
С резиновым брызговиком
И рукоятки чёрные руля

На солнце нагревались
Динамо вилка сдвинута назад,
Висят ведали, свободные
От башмаков закона.

Его фуражка вверх ногами
Лежит у стула на полу.
По челке средь волос вспотевших
Проходит линия накала.

Гроссбух тяжёлый
Он отстегнул, а мой отец
Считал доход от обработки поля,
Считал он в акрах, рудах и жердях.

Тут арифметика со страхом.
Глядел я пристально на кобуру:
Застёгнут клапан, шнур
На рукоятке револьвера.

«А что другие корнеплоды?
Мангольд? А кабачки? Иль что ещё?»
«Нет». Но как же там с турнепсом,
Что на грядке, где семена иссякли

На поле с картошкой? Я на себя,
Вину приняв, сидел
И  представлял мрак каземата.
Он встал, дубинку сдвинул,

На поясе её поёрзал,
И книгу страшного суда закрыл,
Двумя руками выправил фуражку,
Прощаясь, на меня взглянул.

Качнулась тень в окне.
Он щёлкнул кнопкой на гроссбухе.
Ботинок оттолкнулся от земли,
Велосипед затикал, тикал, тикал…


2. A CONSTABLE CALLS
His bicycle stood at the window-sill,   
The rubber cowl of a mud-splasher   
Skirting the front mudguard,
Its fat black handlegrips

Heating in sunlight, the ‘spud’
Of the dynamo gleaming and cocked back,   
The pedal treads hanging relieved
Of the boot of the law.

His cap was upside down
On the floor, next his chair.
The line of its pressure ran like a bevel   
In his slightly sweating hair.

He had unstrapped
The heavy ledger, and my father   
Was making tillage returns
In acres, roods, and perches.

Arithmetic and fear.
I sat staring at the polished holster   
With its buttoned flap, the braid cord   
Looped into the revolver butt.

‘Any other root crops?
Mangolds? Marrowstems? Anything like that?’   
‘No.’ But was there not a line
Of turnips where the seed ran out

In the potato field? I assumed
Small guilts and sat
Imagining the black hole in the barracks.   
He stood up, shifted the baton-case

Farther round on his belt,
Closed the domesday book,
Fitted his cap back with two hands,   
And looked at me as he said goodbye.

A shadow bobbed in the window.   
He was snapping the carrier spring   
Over the ledger. His boot pushed off   
And the bicycle ticked, ticked, ticked.

3. Оранжевые барабаны, Тайрон, 1966

Ламбег* кадушкой на животе
Тянет назад его, гром громыхает
Между коленями и подбородком.
Что прогибает, то поднимает.

В каждой руке – ржавый гнутый костыль,
Он дефилирует сзади кадушки.
Двигаются через толпы зевак
Те барабаны, как опухоль хрюшек.

Ушам, восторженным в своей корысти,
Его посланье - «Риму нет и Папе».
С козлиной шкуры барабана кровь не чистят.
Как в стетоскопе, воздух лупит остинато.

* Lambeg - ирландский барабан: большой военный барабан, сопровождающий процессии, особенно связанные с «Оранжевым орденом», с характерным громким звуком.

3. ORANGE DRUMS, TYRONE, 1966
The lambeg balloons at his belly, weighs
Him back on his haunches, lodging thunder
Grossly there between his chin and his knees.   
He is raised up by what he buckles under.

Each arm extended by a seasoned rod,
He parades behind it. And though the drummers   
Are granted passage through the nodding crowd,   
It is the drums preside, like giant tumours.

To every cocked ear, expert in its greed,
His battered signature subscribes ‘No Pope’.
The goatskin’s sometimes plastered with his blood.   
The air is pounding like a stethoscope.

4. Лето 1969 года

Когда полиция, прикрыв толпу,
Стреляла в водопад, я изнывал
От травли солнцем посреди Мадрида.
В квартире пекло день за днём,
Как и в кастрюле, я иду в поту
По жизни Джойса, вьётся смрад
От рынка рыбного, как и с льняной плотины.
Ночь на балконе и глоток вина,
Мерещится, что дети по углам таятся,
Старухи у окон в платках чернеют,
В Испании струится спёртый воздух.
Болтали всю дорогу мы под светом звёзд,
Где кожа Гвардии Гражданской отливала,
как брюшки рыб в отравленной льняной воде.

«Попробуй выйти к людям, возвращайся», -
Сказал один. Другой взмолился к Лорке.
Смертей смотрели сводки и корриду
По телевизору, известные персоны
Оттуда прибывали, где менялся мир.

В прохладу скрылся я музея Прадо.
«Расстрел третьего марта» Гойи 
Во всю стену – и руки вскинуты,
И судороги бунтарей, а в шлемах
С ранцами военные, и – залп –
расстрел. А в следующем зале
живущие в стене дворца кошмары –
господство сокрушающих циклонов тьмы,
Сатурн, рубиновый в крови своих детей,
Гигантский Хаос крутит бёдрами
Над миром. И вот единоборство,
Где двое до смерти друг друга лупят
Во имя чести и в болоте тонут.

Он кулаками и локтями рисовал,
Размахивал плащом, в истории искря.


4. SUMMER 1969

While the Constabulary covered the mob   
Firing into the Falls, I was suffering
Only the bullying sun of Madrid.
Each afternoon, in the casserole heat
Of the flat, as I sweated my way through   
The life of Joyce, stinks from the fishmarket   
Rose like the reek off a flax-dam.
At night on the balcony, gules of wine,
A sense of children in their dark corners,
Old women in black shawls near open windows,   
The air a canyon rivering in Spanish.
We talked our way home over starlit plains   
Where patent leather of the Guardia Civil   
Gleamed like fish-bellies in flax-poisoned waters.

‘Go back,’ one said, ‘try to touch the people.’   
Another conjured Lorca from his hill.
We sat through death counts and bullfight reports   
On the television, celebrities
Arrived from where the real thing still happened.

I retreated to the cool of the Prado.   
Goya’s ‘Shootings of the Third of May’   
Covered a wall - the thrown-up arms   
And spasm of the rebel, the helmeted   
And knapsacked military, the efficient   
Rake of the fusillade. In the next room
His nightmares, grafted to the palace wall -
Dark cyclones, hosting, breaking; Saturn   
Jewelled in the blood of his own children,   
Gigantic Chaos turning his brute hips   
Over the world. Also, that holmgang
Where two berserks club each other to death   
For honour’s sake, greaved in a bog, and sinking.

He painted with his fists and elbows, flourished
The stained cape of his heart as history charged.


5. Воспитание в чужой семье
Для Майкла Маклаверти

«Что описание есть? - откровенье».
Роял-Авеню, Белфаст, 1962.
Суббота, рад был встретить он меня,
Едва язык освоившего, он схватил
Мой локоть. «Ты иди своей дорогой.
Свою работу делай. Кэтрин Мэнсфилд
Ты вспоминай: «Я расскажу:
Корзины для белья скрип – звук изгнанья».
Но прочь гиперболы: «Смотри,
Чтоб авторучки не вздувались вены».
И «Бедный Хопкинс!» Он дневники
Мне дал, что подчеркнули
Его почтение перед страданьем.
Черты терпения он различал везде,
Воспитывая, он толкал вперёд меня,
Учил словам, что поначалу вязли в языке.

5. FOSTERAGEfor Michael McLaverty

‘Description is revelation!’ Royal
Avenue, Belfast, 1962,
A Saturday afternoon, glad to meet
Me, newly cubbed in language, he gripped   
My elbow. ‘Listen. Go your own way.
Do your own work. Remember
Katherine Mansfield - I will tell
How the laundry basket squeaked... that note of exile.’   
But to hell with overstating it:
‘Don’t have the veins bulging in your biro.’   
And then, ‘Poor Hopkins!’ I have the Journals
He gave me, underlined, his buckled self   
Obeisant to their pain. He discerned
The lineaments of patience everywhere
And fostered me and sent me out, with words   
Imposing on my tongue like obols.

6. Обнажение

Декабрь в Уиклоу:
С ольхи капель, берёзы
В лучах последних солнца млеют,
На ясень холодно смотреть.

Пропавшую комету
Должно быть видно на закате –
Мерцают тонны света,
Как и боярышника ягоды краснеют.

Иной раз вижу - падает звезда,
Ах, полетать бы на метеорите!
Но я брожу тут в слякоти по листьям,
По шелухе удач, что осень истощила,

И представляю сам себя героем,
В грязи копающимся,
Получаю в дар тот камень преткновенья
В отчаянья круговороте.

До этого как докатился я?
Я думаю о дружеских советах,
С их призматическим прекрасным взглядом,
И ненавидящих меня мозгах железных.

Я взвешиваю беспрестанно
Своей tristia* значимость.
А для кого и для чего?
Ради того, плетут что за спиной?

Дождь проливает заросли ореха,
Его приветливые голоса
Бубнят, шипят о разочарованьях,
И капля каждая твердит

Об абсолютности алмаза.
Не интернирован, я - эмигрант,
Но внутренний – длинноволосый
И задумчивый; как лесоруб,

При бойне уцелевший,
Защитную окраску взял
Ствола, коры, и чую
Любое дуновенье ветерка;

Кто раздувает искры
Тлеющих углей,
Тот упустил то редкое знаменье –
Трепещущую розочку кометы.

* Овидий: «Tristia» (Скорбные элегии) — сборник элегий древнеримского поэта, написанных в ссылке.


6. EXPOSURE

It is December in Wicklow:   
Alders dripping, birches
Inheriting the last light,   
The ash tree cold to look at.

A comet that was lost
Should be visible at sunset,   
Those million tons of light
Like a glimmer of haws and rose-hips,

And I sometimes see a falling star.   
If I could come on meteorite!
Instead I walk through damp leaves,   
Husks, the spent flukes of autumn,

Imagining a hero
On some muddy compound,   
His gift like a clingstone   
Whirled for the desperate.

How did I end up like this?
I often think of my friends’
Beautiful prismatic counselling
And the anvil brains of some who hate me

As I sit weighing and weighing
My responsible tristia.
For what? For the ear? For the people?   
For what is said behind-backs?

Rain comes down through the alders,   
Its low conducive voices
Mutter about let-downs and erosions   
And yet each drop recalls

The diamond absolutes.
I am neither internee nor informer;   
An inner ;migr;, grown long-haired   
And thoughtful; a wood-kerne

Escaped from the massacre,   
Taking protective colouring   
From bole and bark, feeling   
Every wind that blows;

Who, blowing up these sparks
For their meagre heat, have missed   
The once-in-a-lifetime portent,   
The comet’s pulsing rose.