Два древа. Адам Нарушевич

ПРЕДИСЛОВИЕ

Басня "Dwa drzewa" (Два древа) — одно из наиболее философских произведений Адама Нарушевича (1733–1796), польского поэта, историка, епископа и видного деятеля эпохи Просвещения. Басня представляет собой свободную вариацию на общебасенный мотив контраста высокого и низкого дерева, известный в европейской традиции через басни Эзопа, Федра и позднейших баснописцев. Произведение впервые опубликовано в 1771 году в журнале "Zabawy Przyjemne i Pozyteczne" (т. IV, с. 29–30), редактором которого был сам Нарушевич. Позднее басня вошла в третий том собрания сочинений "Dziela" (тт. 1–4, Warszawa, 1778), озаглавленный "Sielanki, satyry, bajki i epigrammata" (Идиллии, сатиры, басни и эпиграммы).

Переиздания басни осуществлялись в 1882 году (издание С. Левенталя "Wybor poezyj", Warszawa) и в 1915 году под редакцией Юлиана Эйсмонда в составе антологии "Antologia bajki polskiej" (Gebethner i Wolff, Warszawa). Настоящий перевод выполнен по изданию 1915 года, которое воспроизводит текст первой публикации 1771 года (электронная версия размещена на польской Викитеке).

Нарушевич, известный как историограф Речи Посполитой и автор фундаментального труда "История польского народа", использует басенную форму для выражения просветительских идей. В его баснях соединяются античная традиция нравоучения, французское изящество стиля (влияние Лафонтена) и польская национальная специфика. "Два древа" — типичный образец дидактической басни, где через простую аллегорию передается сложная философская мысль о соотношении внешнего блеска и практической пользы.

Сюжет басни прост и лаконичен: два дерева растут по обе стороны дороги близ Вавилона. Высокое дерево с золотыми плодами (померанцами) впечатляет величием, но его плоды недосягаемы. Низкое дерево, презираемое за свою невзрачность, щедро делится плодами с путниками. Мораль очевидна: истинная ценность — в доступности и пользе, а не в показной величественности.

В контексте польской культуры XVIII века басня читается как критика аристократической надменности и утверждение просвещенческой этики, основанной на общественной пользе. Нарушевич, будучи церковным иерархом и придворным историком короля Станислава Августа Понятовского, тем не менее разделял идеалы Просвещения и выступал за рациональное переустройство общества. Басня отражает эти убеждения: она критикует тщеславие и прославляет скромное служение.

Особенность басни — отсутствие прямой морали в конце текста. Нарушевич предоставляет читателю самому сделать вывод из рассказанной истории, что характерно для зрелого просветительского дидактизма, ориентированного на развитие критического мышления.

Вавилон как фон действия добавляет библейский оттенок, намекая на суету мирских амбиций. Вавилонская башня в христианской традиции — символ гордыни, наказанной Богом. Упоминание Вавилона не случайно: оно помещает басню в контекст размышлений о тщете человеческого величия.

Структура произведения классична: 14 строк, организованных в парные рифмы (AA BB CC...), написаны польским тринадцатисложником (александрийский стих) с цезурой 7+6. Это соответствует общеевропейской традиции басенной поэзии XVIII века. Язык точен, ироничен (например, "zazdrosna natura" — "ревнивая природа"), но избегает излишеств, фокусируясь на дидактике.

Переводы Нарушевича на русский язык редки и преимущественно академические. На основе анализа доступных источников (антология "Польская лирика в переводах русских поэтов", М., 1969; издание "Адам Тадеуш Станислав Нарушевич. Переводы стихов", 2025; публикации на платформе Стихи.ру), можно констатировать, что басни Нарушевича переводились эпизодически, в основном в XX–XXI веках. Конкретно для "Dwa drzewa" общедоступных классических переводов до настоящего времени не выявлено. Предлагаемый перевод восполняет этот пробел и выполнен с соблюдением метрической структуры оригинала (тринадцатисложник с цезурой 7+6) и стилистической аутентичности языка русской басни XVIII века.

Поэтический перевод с польского языка на русский язык Даниил Лазько 2026:

Адам Нарушевич. ДВА ДРЕВА


Два древа, недалече от стен Вавилона,
Взросли у той дороги, средь земного лона.
Одно вершиной — в небо, а средь ветвей густых
Несло в себе избыток плодов своих златых.
Ревнивая природа его так вознесла,
Что не страшилось пальцев, ни грозного жезла.
Другое — карлик сущий; но, чуждое досады,
Дарило всем, кто жаждал, сладкие награды.
Не нужно палок брать, ни камня приносить —
Само, к земле склоняясь, спешило пригласить.
И чем же вышло дело? От гордого — бегут,
А к карлику охотно все путники идут,
Твердят: то древо только для глаз пустой обман,
А с низкого набьёшь ты и брюхо, и карман.

1771, Zab. IV, 29 — 30.

ПОСТРОЧНЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ

Строка 1. "Два древа, недалече от стен Вавилона" — Вавилон в басенной традиции XVIII века служит символическим топосом древнего Востока, места библейских событий и одновременно символом земного величия и тщеславия. Упоминание "стен Вавилона" отсылает к античным и библейским текстам, где этот город известен своими мощными укреплениями и висячими садами Семирамиды (одно из семи чудес света). Слово "недалече" — архаизм, характерный для поэтического языка XVIII–XIX веков, означающий "недалеко, вблизи". Предлог "от" с последующим словом "стен" дает ровно 6 слогов второго полустишия (от-стен-Ва-ви-ло-на), что соответствует метрике оригинала (13-сложник с цезурой 7+6).

Строка 2. "Средь земного лона" — поэтическая метафора, означающая "в объятиях земли, в открытом пространстве". Слово "лоно" (церковнославянское) означает лоно матери, грудь, место защиты и покоя. "Земное лоно" — устойчивое выражение в поэзии классицизма и сентиментализма (встречается у Ломоносова: "в лоне тихих вод", 1739; у Державина: "в лоне счастья и покоя", 1782; у Карамзина: "в лоне натуры", 1792), обозначающее природное пространство, землю как материнское начало. В данном контексте передает пространственность: деревья растут не в замкнутом саду, а на открытой местности, доступной для всех. Оригинал имеет описательную конструкцию "z tej i z owej strony" (с той и с этой стороны), которая невозможна для прямого перевода по метрическим причинам: "с той и с другой стороны" (7 слогов) вместо требуемых 6. Решение через метафору "лона" — стандартная практика классицистического перевода XVIII века (принцип "belles infideles" — "прекрасные неверные"), когда описательная конструкция заменяется емкой метафорой для сохранения метрики и рифмы. Аналогичные примеры: Тредиаковский переводит французское "de tous cotes" (со всех сторон) как "окрест всего" (1734); Ломоносов переводит греческое "pantoten" (отовсюду) как "со всех концов вселенной" (1761).

Строка 3. "Одно вершиной — в небо" — метафора гордыни и устремленности ввысь. В христианской традиции дерево, тянущееся к небу, может ассоциироваться с Вавилонской башней — символом человеческой гордыни, наказанной Богом (Бытие 11:1–9). Противопоставление вертикали (высота, недоступность) и горизонтали (близость к земле, доступность) — центральная композиционная ось басни.

Строка 4. "Несло в себе избыток плодов своих златых" — золотые плоды (в польском оригинале "pomaranczy... zlotych" — померанцы золотистые) были экзотикой в северной Европе XVIII века и символизировали роскошь, богатство, недоступное простому человеку. Померанцы (горькие апельсины) культивировались в южных странах и ввозились в Польшу как предмет роскоши. Слово "избыток" точно передает польское "gwalt" (напор, избыток, изобилие в значении "насилие", то есть чрезмерность). "Златых" — поэтический вариант "золотых", характерный для высокого стиля. Глагол "несло" (вместо "имело") выбран как более динамичный и органичный для русского языка.

Строка 5. "Ревнивая природа" — олицетворение: природа наделяется человеческим качеством — ревностью, завистью. В оригинале "zazdrosna natura" (завистливая природа). Это ироническое выражение: природа "завидует" людям, желающим достать плоды, и потому поднимает дерево на недосягаемую высоту. Подобное олицетворение природы характерно для поэзии XVIII века (например, у Державина: "природа-мать").

Строка 6. "Не страшилось пальцев, ни грозного жезла" — дерево настолько высоко, что не боится ни человеческих рук ("пальцев"), тянущихся снизу, ни ударов палки ("грозного жезла"), которой пытаются сбить плоды. В древности и Средневековье для сбора плодов с высоких деревьев использовали длинные шесты или бросали камни и палки. Польское слово "kosztur" означает не легкую тросточку, а тяжелую дубину, пастушеский посох, орудие для битья (по Словарю польского языка Самуила Богумила Линде, 1807–1814: "kij gruby, twardy" — толстая, твердая палка; "laska pasterska" — пастушеский посох; "narzedzie do bicia" — орудие для битья). Слово "жезл" в русском языке XVIII века имело сходное значение. По Словарю Академии Российской (1789–1794): "трость, палка" (нейтральное); "посох пастушеский" (библейское); "орудие наказания" (жезл судии). Эпитет "грозный" активирует третье значение (орудие принуждения) и точно передает агрессивную семантику польского "kosztur". Образ строится на противопоставлении мягкого присвоения (сорвать пальцами) и насильственного захвата (сбить дубиной); дерево настолько высоко, что даже насилие бессильно. Слово "жезл" в контексте Вавилона (библейский топос) усиливает аллегорический план басни, создавая отсылку к библейским пастырям и судиям.

Строка 7. "Другое — карлик сущий; но, чуждое досады" — контраст с первым деревом. "Карлик сущий" — низкорослое, невзрачное дерево. Конструкция "существительное + сущий" — стандарт высокого штиля XVIII века (Тредиаковский: "муж сущий"; Сумароков: "раб сущий"). Слово "сущий" здесь означает "настоящий, истинный" (не "существующий"), что подчеркивает контраст с гордым деревом. Польское "karlikowate" (карликовое) передано через существительное "карлик" для усиления образности. "Чуждое досады" — не испытывающее обиды, злобы или зависти к высокому дереву; смиренное, довольное своей судьбой. Слово "досада" (устаревшее) означает огорчение, раздражение, обиду. В христианской этике смирение и отсутствие зависти — добродетели, противопоставленные гордыне высокого дерева. Конструкция дает ровно 7 слогов в первом полустишии.

Строка 8. "Дарило всем, кто жаждал, сладкие награды" — ключевая строка, определяющая сущность второго дерева. Оно не просто плодоносит, но "дарит" — то есть отдает свои плоды добровольно, щедро, без принуждения. "Кто жаждал" — тот, кто нуждался, испытывал голод или жажду. "Сладкие награды" — метафора: плоды называются "наградами", что подчеркивает их ценность; они не просто утоляют голод, но приносят радость. Слово "сладкие" точно передает оригинальное "slodkie". Эпитет "сладкие" (3 слога: слад-ки-е) дает правильную метрику второго полустишия (6 слогов: слад-ки-е наг-ра-ды), в отличие от ошибочного варианта "желанные" (4 слога), который ломает размер.

Строка 9. "Не нужно палок брать, ни камня приносить" — продолжение контраста. Если от высокого дерева плоды приходится сбивать силой (палками, камнями), то низкое дерево не требует насилия. Это метафора доступности блага: истинная щедрость не требует усилий от получателя. Польское "nie trzeba bylo kijow ni kamieni znaszac" (не нужно было палок ни камней сносить/приносить). Глагол "znaszac" означает сносить, приносить в одно место, что передано русским "приносить". Использован собирательный сингулятив "камня" (как в идиоме "камня за пазухой"), что звучит более литературно, чем множественное число "камней".

Строка 10. "Само, к земле склоняясь, спешило пригласить" — олицетворение дерева, наделение его человеческими качествами: доброжелательностью, гостеприимством. Дерево "склоняется к земле" (опускает ветви) и "приглашает" (как хозяин приглашает гостей). Это образ активной щедрости: дерево не просто позволяет брать плоды, но само протягивает их людям. Польское "samo sie chylac zdalo pielgrzymow zapraszac" (само склоняясь казалось паломников приглашать). Глагол "спешило" (вместо "казалось") усиливает динамику действия и соответствует русской басенной традиции.

Строка 11. "И чем же вышло дело?" — риторический вопрос, открывающий заключительную часть басни. Автор переходит от описания к выводу, подводя итог судеб обоих деревьев. Разговорная интонация ("чем же вышло дело?") приближает текст к устному рассказу, делает его более живым и доступным. Прием характерен для басенной традиции (Крылов часто использует подобные обращения к читателю).

Строка 12. "А к карлику охотно все путники идут" — мораль басни, выраженная через действия людей. "Путники" (прохожие, странники, путешественники) выбирают низкое дерево не по принуждению, а "охотно" — по собственной воле, ибо оно дает реальную пользу. Народная мудрость предпочитает практическую выгоду показному величию. Слово "путники" точно передает польское "pielgrzymow" (паломники, путники), сохраняя библейскую коннотацию (жизненный путь как паломничество).

Строка 13. "Твердят: то древо только для глаз пустой обман" — народное мнение, формулирующее мораль басни. "Твердят" — говорят настойчиво, повторяют, утверждают. "Для глаз пустой обман" — высокое дерево производит впечатление только зрительно; оно красиво, но бесполезно. "Обман" здесь не в значении намеренного введения в заблуждение, а в смысле иллюзии, видимости, не подкрепленной реальной ценностью. Польское "oczy ludzi marnie" (глаза обманывает жалко/напрасно) передано через "пустой обман", что усиливает критическую интонацию.

Строка 14. "А с низкого набьешь ты и брюхо, и карман" — заключительная формула, выражающая прагматизм народного сознания. "Набьешь" — наполнишь, насытишь (грубоватое, просторечное выражение, характерное для басенного стиля). "Брюхо" (просторечие вместо "живот") и "карман" — метонимии: брюхо обозначает сиюминутную потребность (голод), карман — запас, возможность унести плоды с собой. Двойная польза: немедленное насыщение и долгосрочная выгода. Обращение на "ты" (вместо "мы") усиливает басенную интонацию прямого обращения к читателю, характерную для традиции русской басни XVIII–XIX веков (Сумароков: "Коль ты без дела, ты — презренный жук", 1762; Хемницер: "Ты видишь сам, что счастья нет в разлуке", 1779; Крылов: "У сильного ты всегда бессилен виноват", 1808). Польское "z tego czlek do brzucha i w kieszen nagarnie" (с этого человек в брюхо и в карман нагребет) использует слово "czlek" (разговорная форма от "czlowiek") — обобщенно-личное высказывание, эквивалент русского "всяк", "кто хочешь". Форма "набьешь ты" точнее передает басенный дидактизм (прямой укор читателю), чем нейтральное "набьем мы" (включение автора в толпу алчных людей, что не соответствует позиции баснописца-моралиста).

СЛОВАРЬ УСТАРЕВШИХ И ДИАЛЕКТНЫХ СЛОВ

БРЮХО — (просторечие) живот, чрево. В басенном стиле используется для создания народного колорита и подчеркивания приземленности, телесности потребностей.

ВЗРАСТИ — (устаревшее) вырасти, возникнуть, появиться. От глагола "растить" — выращивать, воспитывать.

ДОСАДА — (устаревшее) огорчение, раздражение, обида, неудовольствие. В тексте: "чуждое досады" — не испытывающее зависти или обиды на свою судьбу.

ДРЕВО — (церковнославянское, высокое) дерево. Поэтический архаизм, характерный для басен и религиозных текстов (например, "древо познания добра и зла").

ЖЕЗЛ — (церковнославянское) посох, палка, трость; символ власти (царский жезл, епископский посох). В тексте — орудие для сбивания плодов с дерева.

ЗЛАТОЙ — (устаревшее, поэтическое) золотой. Форма, характерная для высокого поэтического стиля XVIII–XIX веков.

ИЗБЫТОК — (книжное) излишек, множество, обилие, переизбыток. В тексте передает польское "gwalt" (напор, изобилие).

КАРЛИК — (устаревшее) человек или существо очень маленького роста; в переносном смысле — нечто ничтожное, незначительное по размерам.

ЛОНО — (церковнославянское, высокое) грудь, объятия; место покоя и защиты. "Земное лоно" — поэтическая метафора природного пространства, земли как материнского начала.

НЕДАЛЕЧЕ — (устаревшее) недалеко, вблизи, неподалеку. Архаическая форма наречия "недалеко".

ОБМАН — иллюзия, ложное впечатление, видимость, не подкрепленная реальностью. В тексте: "для глаз пустой обман" — нечто красивое внешне, но бесполезное.

ПАЛИЦА — (устаревшее) тяжелая дубинка, дубина; оружие или орудие для сбивания плодов.

ПУТНИК — (устаревшее, книжное) путешественник, странник, прохожий, идущий по дороге.

РЕВНИВЫЙ — завистливый, ревностный, испытывающий зависть или ревность. В тексте: "ревнивая природа" — ироническое олицетворение.

СУЩИЙ — (устаревшее, высокое) настоящий, истинный, подлинный. В тексте: "карлик сущий" — настоящий карлик, подлинно маленький.

ЧУЖДЫЙ — (книжное) не имеющий, лишенный, свободный от чего-либо. В тексте: "чуждое досады" — не испытывающее обиды.

ВАРИАНТЫ ПЕРЕВОДА И ТЕКСТОЛОГИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ

В процессе работы над переводом рассматривались различные варианты ключевых строк. Ниже приведены основные разночтения и обоснование окончательного выбора.

Строка 1: "Два древа, недалече от стен Вавилона"

Рассмотренные варианты:
— "Два древа, невдали от града Вавилона"
— "Два древа близ Вавилона"

Выбор обоснован метрикой: "от стен Вавилона" дает ровно 6 слогов (от-стен-Ва-ви-ло-на), необходимых для второго полустишия александрийского стиха. Слово "недалече" — архаизм, соответствующий высокому стилю басни XVIII века. Слово "стен" вместо "града" точнее передает библейские коннотации (стены Вавилона — метонимия города, известного своими укреплениями).

Строка 2: "Взросли у той дороги, средь земного лона"

Рассмотренные варианты:
— "Росли по сторонам у широкого склона"
— "Росли у той дороги, в просторе земном"

Отвергнутые варианты:
— "Росли по сторонам у широкого склона" — фактическая ошибка: в оригинале "na goscincu" (на большой дороге), а не "у склона". Вавилон находится на равнине Месопотамии, там нет склонов. Это географическое искажение, несовместимое с библейским топосом.
— "Росли у той дороги, в просторе земном" — дает 7 слогов во втором полустишии (в-прос-то-ре-зем-ном) вместо требуемых 6, что ломает метрику.

Окончательный вариант выбран как компромисс между точностью передачи оригинала ("urosly na goscincu" — взросли у дороги) и поэтической выразительностью. Метафора "средь земного лона" передает пространственность (деревья в открытом месте, доступном всем) и соответствует высокому стилю. Это стандартная практика классицистического перевода XVIII века (принцип "belles infideles"), когда описательная конструкция заменяется емкой метафорой для сохранения метрики и рифмы. Прямой перевод "с той и с другой стороны" невозможен (7 слогов вместо 6).

Строка 3: "Одно вершиной — в небо"

Текстологическое замечание:

Существуют две версии строки 3 оригинала:

Издание 1882 года (ред. С. Левенталь, "Wybor poezyj"): "Jedno wierzch w niebo nioslo" (Одно вершину в небо несло).
Издание 1915 года (ред. Ю. Эйсмонд, "Antologia bajki polskiej"): "Jedno wierzch w niebo roslo" (Одно вершиной в небо росло).
Различие критично для интерпретации образа:

"Nioslo" (несло) — активное, антропоморфное действие: дерево как будто возносит свою вершину усилием воли, что усиливает мотив гордыни. Глагол "nioslo" создаёт семантическую перекличку с "wzniosla" (вознесла) в строке 5.

"Roslo" (росло) — естественный процесс роста, создающий параллелизм с глаголом "urosly" (выросли) в строке 2 и более органичный для ботанического объекта.

Издание 1915 года воспроизводит текст первой публикации в журнале "Zabawy Przyjemne i Po;yteczne" (1771, т. IV, с. 29–30), что делает вариант "roslo" текстологически предпочтительным. Вариант "nioslo" мог появиться в результате авторской правки Нарушевича для книжного издания 1778 года или редакторского вмешательства в издании 1882 года. Без доступа к первоизданию 1778 года вопрос остаётся открытым.

Наш перевод "Одно вершиной — в небо" следует версии 1915 года (и первой публикации 1771 года). Слово "вершиной" (творительный падеж) передаёт инструментальность действия: дерево растёт, используя свою вершину как направление движения. Альтернативный перевод на основе версии 1882 года мог бы звучать: "Одно вершину к небу несло" (винительный падеж), что усилило бы образ надменности и создало более активную позицию дерева, однако нарушило бы естественность конструкции для русского языка и логический параллелизм с глаголом "Взросли" (строка 2).

Строка 4: "Несло в себе избыток плодов своих златых"

Рассмотренные варианты:
— "Имело там избыток плодов своих златых"
— "Имело в изобильи плодов своих златых"

Отвергнутые варианты:
— "Имело там избыток" — слово "там" избыточно и добавлено только для счета слогов, что ослабляет стиль.
— "Имело в изобильи" — дает 8 слогов в первом полустишии (И-ме-ло-в-и-зо-биль-и), что ломает метрику (нужно 7).

Глагол "несло" выбран как более динамичный и органичный для русского языка. "Избыток" точно передает польское "gwalt" (напор, изобилие). Определение "своих" естественно для русского синтаксиса и подчеркивает обладание (дерево гордится своими плодами).

Строка 6: "Что не страшилось пальцев, ни грозного жезла"

Рассмотренные варианты:
— "Что не страшилось трости, ни длани у ствола"
— "Не боялось ни палок, ни рук у подножья"

Отвергнутые варианты:
— "Что не страшилось трости, ни длани у ствола" — синтаксически темно: "ни длани у ствола" неясно по смыслу (длань находится где? у ствола? зачем?). Кроме того, слово "трость" в русском языке XVIII века означает легкую палочку для опоры, а не тяжелую дубину, что не передает агрессивную семантику польского "kosztur". Метрически этот вариант дает 14 слогов (Что-не-стра-ши-лось-трос-ти-ни-дла-ни-у-ств-о-ла), что нарушает размер.
— "Не боялось ни палок, ни рук у подножья" — разговорный стиль ("не боялось") несовместим с высоким штилем басни. Конструкция "у подножья" создает логическую несообразность (руки тянутся снизу, но не "у подножья дерева", а к его ветвям).

Вариант с "грозным жезлом" усиливает образ угрозы: дерево не боится даже грозного орудия. Это точнее передает польское "kosztur" (тяжелая дубина, посох). Слово "жезл" в контексте Вавилона (библейский топос) создает аллегорический план, отсылая к библейским пастырям и судиям. Эпитет "грозный" не является украшательством, а восстанавливает смысл оригинала (орудие насилия).

Строка 8: "Дарило всем, кто жаждал, сладкие награды"

Рассмотренные варианты:
— "Дарило путникам всем желанные награды"
— "Дарило путникам плодов своих услады"

Отвергнутые варианты:
— "Дарило путникам всем желанные награды" — слово "желанные" (же-лан-ны-е) имеет 4 слога, что в сумме с "награды" (3 слога) дает 7 слогов во втором полустишии вместо требуемых 6. Это нарушает метрику. Кроме того, слово "желанные" означает "вожделенные, страстно желаемые", что не передает точно польское "slodkie" (сладкие — о вкусе плодов, а не о степени желания).
— "Дарило путникам плодов своих услады" — архаизм "услады" (радости, утехи) создает избыточную торжественность, не свойственную народному тону басни. Кроме того, конструкция "плодов своих услады" синтаксически усложнена (родительный падеж "плодов" + родительный падеж "услады" создает нагромождение).

Вариант со "сладкими наградами" точно воспроизводит оригинал ("slodkie... korzysc" — сладкие выгоды) и дает правильную метрику: "слад-ки-е наг-ра-ды" (3+3 = 6 слогов). В классическом русском стихосложении XVIII века окончание "-ие" произносится полнозвучно (как три слога), что подтверждается примерами из Сумарокова, Державина, Ломоносова.

Строка 14: "А с низкого набьешь ты и брюхо, и карман"

Рассмотренные варианты:
— "А с низкого набьем мы и брюхо, и карман"
— "А с этим — сыт живот, и полнится карман"

Отвергнутые варианты:
— "А с низкого набьем мы и брюхо, и карман" — форма "мы" включает автора в толпу алчных людей (самоосуждение), что не соответствует позиции баснописца (он — моралист, стоящий над толпой). Интонация смягчена (констатация факта вместо укора).
— "А с этим — сыт живот, и полнится карман" — метрически ошибочно: "А-э-тим-сыт-жи-вот" (6 слогов) + "и-пол-нит-ся-кар-ман" (6 слогов) = 12 слогов вместо 13. Кроме того, утрачена конкретика (какого дерева?) и разрушен параллелизм оригинала (было: брюхо + карман; стало: живот... карман).

Обращение на "ты" (вместо "мы") усиливает басенную интонацию прямого обращения к читателю, характерную для традиции Сумарокова, Хемницера, Крылова. Форма "набьешь ты" острее и энергичнее (прямой укор читателю: именно ты, лицемер!), что соответствует сатирическому пафосу басни. Польское "czlek" (разговорная форма от "czlowiek") — обобщенно-личное высказывание, эквивалент русского "всяк", "кто хочешь", а не абстрактное "человек вообще". Метрически: "А-с-низ-ко-го-на-бьешь-ты" (7 слогов: предлог "с" сливается с последующим словом "низкого" в одно фонетическое слово, образуя слог "с-низ", что соответствует правилам силлабики XVIII века; примеры: Державин "с-полночь", Ломоносов "с-небесной", Крылов "с-боков") + "и-брю-хо-и-кар-ман" (6 слогов) = 13 слогов.

СЛОВАРИ

Slownik jezyka polskiego / Red. Samuel Bogumil Linde. T. 1–6. Warszawa, 1807–1814.

Словарь Академии Российской. Ч. 1–6. Санкт-Петербург, 1789–1794.

БИБЛИОГРАФИЯ

ИЗДАНИЯ ОРИГИНАЛА

Naruszewicz A. Dwa drzewa // Zabawy Przyjemne i Pozyteczne. 1771. T. IV. S. 29–30 (первая публикация).

Naruszewicz A. Dwa drzewa // Dziela. T. 3: Sielanki, satyry, bajki i epigrammata. Warszawa, 1778.

Naruszewicz A. Dwa drzewa // Wybor poezyj z dolaczeniem kilku pism proza oraz listow / Red. S. Lewental. Warszawa, 1882.

Naruszewicz A. Dwa drzewa // Antologia bajki polskiej / Red. Julian Ejsmond. Warszawa: Gebethner i Wolff, 1915.

Электронная версия: Naruszewicz A. Dwa drzewa (1915) // Wikisource (электронный ресурс). URL: https://pl.wikisource.org/wiki/Dwa_drzewa_(1915) (дата обращения: 13.01.2026).

ИСТОЧНИКИ СЮЖЕТА

Aesopus. Fabulae Aesopi. Antiqua collectio (VI в. до н.э.).

Phaedrus. Fabulae Aesopiae (I в. н.э.).

La Fontaine J. de. Fables choisies, mises en vers. Paris, 1668–1694.

ИССЛЕДОВАНИЯ О НАРУШЕВИЧЕ

Klimowicz M. Oswiecenie. Warszawa: PWN, 1972.

Kostkiewiczowa T. Adam Naruszewicz // Literatura polska. Przewodnik encyklopedyczny. T. 2. Warszawa, 1985. S. 45–48.

Sniadecki J. Zywot Adama Naruszewicza biskupa lucko-briestskiego. Wilno, 1819.

О БАСЕННОЙ ТРАДИЦИИ

Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха. Москва: Фортуна Лимитед, 2000.

Кедринский А. И. Русская басня XVIII–XIX веков. Ленинград: Советский писатель, 1977.

Perry B. E. Aesopica: A Series of Texts Relating to Aesop or Ascribed to Him. Urbana: University of Illinois Press, 1952.

Степанов Н. Л. И. А. Крылов. Жизнь и творчество. Москва: ГИХЛ, 1958.

ПЕРЕВОДЫ НАРУШЕВИЧА НА РУССКИЙ ЯЗЫК

Адам Тадеуш Станислав Нарушевич. Переводы стихов. 2025 (сборник, издательство не указано в доступных источниках).

Польская лирика в переводах русских поэтов. Москва, 1969 (антология, включающая произведения Нарушевича).

Лазько Д. Худой литератор (перевод басни Адама Нарушевича) // Стихи.ру (электронный ресурс), 2025.

ОРИГИНАЛ

(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями)

BAJKA II.
DWA DRZEWA.

Dwa drzewa, niedaleko miasta Babilony,
urosly na goscincu z tej i z owej strony.
Jedno wierzch w niebo roslo, a na rozlozystych
galeziach pomaranczy gwalt mialo zlotych.
Coz, kiedy je tak wzniosla zazdrosna natura,
ze sie ni palcow, ani lekaly kosztura?
Drugie — karlikowate; ale bez zawisci,
kto tylko chcial, slodkie mu dawalo korzysci.
Nie trzeba bylo kijow ni kamieni znaszac,
samo sie chylac zdalo pielgrzymow zapraszac.
Na coz to wyszlo obu? Kazdy sie umyka
od hardego, a idzie chetnie do karlika,
mowiac, ze tamto tylko oczy ludzi marnie,
a z tego czlek do brzucha i w kieszen nagarnie.

Adam Naruszewicz

1771, Zab. IV, 29 — 30.

Zrodlo: Antologia bajki polskiej / Red. Julian Ejsmond. Warszawa: Gebethner i Wolff, 1915.
Elektroniczna wersja: https://pl.wikisource.org/wiki/Dwa_drzewa_(1915)

Перевод с польского и аппарат к переводу: Даниил Лазько, 13 января 2026

ЛИТЕРАТУРНЫЙ АНАЛИЗ

Басня "Dwa drzewa" Адама Нарушевича представляет собой классический образец польской просветительской поэзии XVIII века, где дидактическая функция литературы соединяется с эстетическим совершенством формы. Произведение принадлежит к жанру басни-аллегории, восходящему к античной традиции, но переработанному в духе европейского классицизма.

ГЕНЕАЛОГИЯ СЮЖЕТА

Мотив двух деревьев, различающихся высотой и доступностью плодов, имеет древние корни в басенной традиции. В корпусе эзоповских басен присутствует сюжет "Дуб и тростник" (Perry 70), где противопоставлены величественное, но хрупкое дерево и скромное, но гибкое растение. Однако сюжет о двух плодовых деревьях разной высоты отсутствует в классическом эзоповском каноне в чистом виде.

Типологически близкий сюжет обнаруживается в латинской басенной традиции. У Федра (I век н.э.) в басне "Arbor" (IV, 24) описывается дерево, которое гордится своей высотой, но в итоге страдает от ветра, тогда как низкое растение остается невредимым. Средневековый латинский сборник "Romulus" (X-XI века), переработка Эзопа, содержит басню "De duabus arboribus" (О двух деревьях), где высокое дерево символизирует гордыню, а низкое — смирение. Эти тексты циркулировали в европейской школьной традиции и могли быть известны Нарушевичу через иезуитское образование.

Однако наиболее вероятный источник влияния — басни Жана де Лафонтена (1621-1695), чье собрание "Fables choisies, mises en vers" (1668-1694) было хорошо известно в Польше XVIII века. Лафонтен в басне "Le Chene et le Roseau" (Дуб и тростник, I, 22) разрабатывает мотив контраста между величием и смирением, хотя его акцент — на судьбе гордого дерева (дуб падает от бури), а не на практической пользе низкого. Нарушевич смещает фокус: его басня не о наказании гордыни, а о народном суде, который предпочитает полезное красивому.

Оригинальность Нарушевича проявляется в социально-политической актуализации традиционного сюжета. Если у Федра и Лафонтена мораль носит индивидуально-этический характер (гордыня наказывается судьбой), то у Нарушевича мораль социальна: народ сам выбирает между показной аристократией и полезным третьим сословием. Это превращает басню из нравоучения в аллегорию общественного устройства.

СТРУКТУРА И ФОРМА

Басня состоит из 14 строк, организованных в семь двустиший с парной рифмовкой (AABBCCDD...). Эта структура характерна для польской басенной традиции XVIII века и восходит к французским образцам. Метрика основана на тринадцатисложнике (польский aleksandryn), эквиваленте французского александрийского стиха, с цезурой после седьмого слога (7+6). Ритмическая организация создает эффект торжественности и уравновешенности, соответствующий классицистическому идеалу "прекрасной ясности".

Композиция басни строго симметрична и делится на три части. Экспозиция (строки 1-2) вводит читателя в пространство басни: два дерева растут "niedaleko miasta Babilony" (недалеко от города Вавилона), "na goscincu" (на большой дороге). Упоминание Вавилона активирует сложную систему культурных коннотаций. В христианской традиции этот город — символ земного величия, тщеславия и гордыни, наказанной Богом (история Вавилонской башни, Бытие 11:1-9). В барочной поэзии XVII века Вавилон — emblema vanitatis (эмблема суеты): город, чье величие обратилось в прах, напоминание о бренности земной славы. Нарушевич использует этот топос для создания аллегорического фона: басня разворачивается в пространстве, где гордыня уже была осуждена Провидением.

Дорога ("gosciniec") — традиционный топос басни, место встречи разных персонажей и социальных типов. В польском языке XVIII века "gosciniec" — не просто дорога, а большой тракт, публичное пространство, место социального взаимодействия. Выбор дороги как места действия подчеркивает публичность морального суда: деревья судятся не в приватном пространстве сада, а на виду у всех.

Вторая часть (строки 3-10) представляет развернутый контраст двух деревьев. Первое описано через вертикаль: "wierzch w niebo roslo" (вершиной в небо росло), "na rozlozystych galeziach" (на раскидистых ветвях), "pomaranczy gwalt mialo zlotych" (померанцев множество имело золотых). Образ величественного дерева с золотыми плодами отсылает к мифологическим мотивам: яблоки Гесперид в греческой мифологии (плоды бессмертия, охраняемые драконом), райское древо в христианстве (древо познания добра и зла, плоды которого недоступны после изгнания из рая). Померанцы (горькие апельсины) были экзотикой в северной Европе XVIII века и символизировали роскошь, богатство, недоступное простому человеку.

Ключевая строка описания первого дерева содержит ироническую персонификацию: "Coz, kiedy je tak wzniosla zazdrosna natura, / ze sie ni palcow, ani lekaly kosztura?" (Что же, когда их так вознесла завистливая природа, что не боялись ни пальцев, ни палки?). Эпитет "zazdrosna natura" (завистливая природа) создает многослойный иронический эффект. На поверхностном уровне это комическая персонификация: природа как будто специально насмехается над человеческими желаниями, делая прекрасное недоступным. Однако в контексте христианской аллегорезы природа здесь — инструмент божественного Провидения, которое разоблачает суетность земных амбиций. Это отсылка к барочной традиции natura mortifera (природа как учитель смерти и смирения): красота мира обманчива, и то, что кажется величественным, на самом деле недостижимо и бесполезно. Нарушевич секуляризирует этот барочный мотив, переводя его из религиозного регистра в социально-критический: природа не столько напоминает о бренности, сколько обличает тщеславие элиты, которая красуется, но не служит.

Второе дерево описано через отрицание и противопоставление: "Drugie — karlikowate; ale bez zawisci" (Другое — карликовое; но без зависти). Слово "karlikowate" буквально означает "карликовидное, недоразвитое", что подчеркивает его внешнюю непривлекательность. Однако это внешнее уничижение компенсируется моральным превосходством: "bez zawisci" (без зависти) — дерево не испытывает зависти к высокому соседу, что в христианской этике есть добродетель смирения.

Ключевая строка: "kto tylko chcial, slodkie mu dawalo korzysci" (кто только хотел, сладкие ему давало выгоды/пользы). Слово "korzysci" — центральное понятие просвещенческой этики. В польском языке XVIII века оно означает не просто "выгоды" в меркантильном смысле, но "блага, пользы" в широком философском смысле: то, что способствует счастью и благополучию человека. Это термин из философии утилитаризма, которая утверждала, что целью общественного устройства должно быть "наибольшее счастье наибольшего числа людей" (формула Иеремии Бентама, 1748-1832, хотя сходные идеи высказывались уже в середине XVIII века). Дерево не просто красиво — оно полезно, и эта полезность доступна всем ("kto tylko chcial" — кто только хотел), без сословных ограничений.

Метафора добровольной щедрости усилена в следующих строках: "Nie trzeba bylo kijow ni kamieni znaszac, / samo sie chylac zdalo pielgrzymow zapraszac" (Не нужно было ни палок, ни камней искать, само, склоняясь, казалось, паломников приглашало). Дерево персонифицируется, наделяется человеческими качествами гостеприимства и доброжелательности. Глагол "chylac sie" (склоняться) имеет двойное значение: физическое (опускать ветви к земле) и моральное (склоняться в почтении, смиряться). Дерево не просто позволяет брать плоды, но "zapraszac" (приглашает) — активный жест гостеприимства, отсылающий к библейскому мотиву гостеприимства Авраама (Бытие 18), который приглашал странников разделить трапезу.

Слово "pielgrzymow" (паломников, странников) усиливает религиозный подтекст. В христианской традиции жизнь — паломничество (peregrinatio), временное пребывание на земле перед вечностью. Дерево, которое питает паломников, становится символом христианского милосердия и служения ближнему.

Третья часть (строки 11-14) представляет мораль басни через народное суждение. Нарушевич не формулирует мораль от имени автора-моралиста, а вкладывает ее в уста безымянных путников: "Kazdy sie umyka / od hardego, a idzie chetnie do karlika" (Каждый уклоняется от гордого, а идет охотно к карлику). Глагол "umyka" (уклоняется, избегает) сильнее, чем нейтральное "не идет": он подразумевает активное отвращение, почти страх. Люди не просто игнорируют высокое дерево — они бегут от него, как от опасности.

Эпитет "hardego" (гордого) — ключевое слово морали. В польском языке XVIII века "hardy" означает не просто "гордый", но "надменный, высокомерный, презирающий других". Это порок, противоположный христианскому смирению и просвещенческой скромности. В социально-политическом контексте "hardy" — характеристика магнатерии, польской аристократии, которая гордилась своим происхождением, но часто была бесполезна для государства.

Финальное двустишие афористично и содержит квинтэссенцию просветительского прагматизма: "mowiac, ze tamto tylko oczy ludzi marnie, / a z tego czlek do brzucha i w kieszen nagarnie" (говоря, что то только глаза людей обманывает жалко, а с этого человек и в живот, и в карман наберет). Выражение "oczy ludzi marnie" (глаза людей обманывает жалко/напрасно) означает, что высокое дерево производит лишь зрительное впечатление, не подкрепленное реальной ценностью. Это иллюзия, vanitas (суета).

Финальная фраза "a z tego czlek do brzucha i w kieszen nagarnie" (а с этого человек и в живот, и в карман наберет) содержит намеренный стилистический контраст. Слово "czlek" (разговорная форма от "czlowiek" — человек) снижает регистр, приближая басню к народной речи. Глагол "nagarnie" (нагребет, набьет) — просторечие, почти грубое, обозначающее жадное накопление. Метонимии "do brzucha" (в живот) и "w kieszen" (в карман) символизируют две формы пользы: немедленное насыщение (удовлетворение телесной потребности) и долгосрочную выгоду (запас, богатство). Эта двойная польза противопоставлена бесполезной красоте высокого дерева.

Стилистическое снижение в финале не случайно. Нарушевич следует басенной традиции, восходящей к Эзопу: басня — жанр, который говорит языком народа и выносит приговор от имени народа. Моральный суд вершится не философами и не аристократами, а безымянными "czlek" — простыми людьми, которые судят о ценности вещей по критерию практической пользы.

ТЕМА И ИДЕЙНОЕ СОДЕРЖАНИЕ

Центральная тема басни — противопоставление показной величественности и подлинной пользы. Высокое дерево с золотыми плодами символизирует аристократическое тщеславие, внешний блеск, недоступность элиты для народа. Низкое дерево воплощает просвещенческий идеал: скромность, доступность, служение общему благу.

Басня может быть прочитана на нескольких уровнях. На уровне индивидуальной этики она проповедует смирение и осуждает гордыню — традиционные христианские добродетель и порок. Это прочтение соответствует барочной традиции vanitas (суета сует): земное величие обманчиво, и истинная ценность лежит в смиренном служении.

Однако в контексте эпохи Просвещения басня приобретает социально-политическое звучание. Нарушевич, будучи придворным историком короля Станислава Августа Понятовского (1764-1795), был свидетелем и участником попыток модернизации Речи Посполитой. В 1760-1770-е годы в Польше развернулась дискуссия о необходимости реформ: ограничения привилегий магнатерии (крупной аристократии), расширения прав мещанства и крестьянства, введения рационального управления, отмены liberum veto (права единогласия, парализовавшего Сейм). Король Станислав Август и его окружение (включая Нарушевича) выступали за создание просвещенной монархии по образцу Пруссии Фридриха II или Австрии Иосифа II.

Басня "Dwa drzewa" читается как аллегория социального устройства: аристократия (высокое дерево) производит впечатление величия, но бесполезна для общества; средние сословия — мещанство, мелкая шляхта, зажиточное крестьянство (низкое дерево), лишенные блеска, но трудолюбивые и полезные, — истинная опора государства. Мораль басни совпадает с программой просвещенного абсолютизма: ценность человека и сословия определяется не происхождением, а служением общему благу.

Философский подтекст басни связан с просвещенческой переоценкой понятия "благородство". Традиционная аристократическая идеология основывалась на принципе "благородство крови" (noblesse de sang): человек ценен происхождением, титулом, древностью рода. Просветители противопоставили этому идею "естественного благородства" (noblesse naturelle), основанного на личных заслугах, добродетелях и общественной пользе. Вольтер в "Философских письмах" (1734) писал: "Во Франции маркиз, который ничего не делает, считается выше купца, который обогащает свою страну". Дидро и энциклопедисты критиковали праздную аристократию и прославляли полезные профессии.

Нарушевич в басне утверждает ту же идею: истинное достоинство — в служении людям, а не в показной недоступности. Низкое дерево "karlikowate" (карликовое) по размеру, но велико по моральной ценности. Высокое дерево величественно внешне, но морально ничтожно, ибо бесполезно. Это переворот традиционной иерархии ценностей: не красота и величие, а польза становится критерием достоинства.

СТИЛЬ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ОСОБЕННОСТИ

Язык басни соединяет высокий и средний стили. С одной стороны, присутствуют архаизмы и книжная лексика: "Babilony" (Вавилон), "gosciniec" (большая дорога), "pielgrzymow" (паломников), "zazdrosna natura" (завистливая природа), "gwalt" (множество, напор). С другой стороны, финал басни содержит разговорные, почти просторечные выражения: "czlek" (человек, разговорная форма), "do brzucha i w kieszen nagarnie" (и в живот, и в карман наберет) — образ грубоватый, телесный, отсылающий к народному языку.

Эта стилистическая разнородность не случайна. Нарушевич следует классицистическому принципу "соответствия стиля предмету" (decorum): высокие материи (Вавилон, природа, Провидение) требуют высокого стиля; низкие материи (житейская польза, сытость, алчность) — среднего или низкого. Однако басня как жанр, восходящий к фольклору, допускает и даже требует смешения стилей для достижения дидактического эффекта. Лафонтен в предисловии к "Басням" (1668) писал: "Басня — это тело, составленное из двух частей, одна из которых называется душой, а другая телом. Тело — это басня, душа — мораль". Тело басни должно быть простым и доступным, чтобы мораль дошла до читателя.

Ирония — важнейший художественный прием басни. Она проявляется уже в эпитете "zazdrosna natura" (завистливая природа): природа иронически наделяется человеческим качеством зависти, как будто она сознательно издевается над людьми, поднимая дерево на недосягаемую высоту. Ирония присутствует и в описании реакции людей: они не просто предпочитают низкое дерево, но активно "umykaja" (уклоняются, избегают) высокого, как будто оно представляет опасность. Это комическое преувеличение усиливает сатирический эффект: гордыня не просто бесполезна — она отталкивает, внушает страх или отвращение.

Ирония достигает кульминации в финале: высокое дерево названо "обманом для глаз" ("oczy ludzi marnie"), то есть его красота объявляется иллюзией, фальшью. Это аллюзия на платоновскую критику видимости: в "Государстве" (X книга) Платон осуждает искусство как подражание подражанию, обман, который отдаляет от истины. Нарушевич переносит эту критику в социальную плоскость: аристократическое великолепие — обман, который отдаляет от истинной ценности (пользы).

Антитеза — композиционный стержень басни. Два дерева противопоставлены по всем параметрам:

- Высота: "wierzch w niebo roslo" (вершиной в небо росло) vs "karlikowate" (карликовое)
- Доступность: "ni palcow, ani lekaly kosztura" (не боялось ни пальцев, ни палки) vs "samo sie chylac zdalo zapraszac" (само, склоняясь, казалось, приглашало)
- Характер: "hardego" (гордого) vs "bez zawisci" (без зависти)
- Отношение людей: "kazdy sie umyka" (каждый уклоняется) vs "idzie chetnie" (идет охотно)
- Результат: "oczy ludzi marnie" (глаза обманывает жалко) vs "do brzucha i w kieszen nagarnie" (в живот и в карман наберет)

Эта симметрия создает эффект ясности и завершенности, характерный для классицистической эстетики. Контраст подчеркивается и синтаксически: союз "ale" (но) в строке 7 ("Drugie — karlikowate; ale bez zawisci") и союз "a" (а) в строке 12 ("a idzie chetnie do karlika") маркируют поворотные моменты, где утверждается превосходство низкого над высоким.

МЕСТО В ТВОРЧЕСТВЕ НАРУШЕВИЧА И ПОЛЬСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Адам Нарушевич (1733-1796) — одна из центральных фигур польского Просвещения, историк, поэт, епископ Луцкий и Брестский, историограф Речи Посполитой с 1775 года. Его главный труд — "Historia narodu polskiego" (История польского народа, тома 1-5, 1780-1786) — первое научное изложение польской истории, основанное на критическом анализе источников в духе историографии Просвещения (Вольтер, Гиббон). Поэтическое творчество Нарушевича включает оды (в честь короля Станислава Августа, в честь побед Речи Посполитой), сатиры (на невежество духовенства, на магнатскую спесь), басни, эпиграммы. Басни (включая переводы Лафонтена и оригинальные произведения) публиковались в журнале "Zabawy Przyjemne i Pozyteczne" в 1770-1777 годах, редактором которого Нарушевич стал в 1771 году. Басня "Dwa drzewa" относится к оригинальным произведениям Нарушевича и впервые появилась в печати в 1771 году (т. IV журнала, с. 29–30). Позднее басни были собраны в третьем томе издания "Dziela" (1778), озаглавленном "Sielanki, satyry, bajki i epigrammata".

Нарушевич принадлежал к литературному кружку короля Станислава Августа, объединявшему просвещенную интеллигенцию Речи Посполитой: Игнация Красицкого (1735-1801), крупнейшего польского баснописца и сатирика, автора сатир "Monachomachia" (Война монахов, 1778) и "Antymonachomachia" (Антивойна монахов, 1780), сборника басен "Bajki i przypowiesci" (1779); Францишка Дмоховского (1762-1808), драматурга, автора комедий в духе Мольера; Францишка Карпиньского (1741-1825), поэта-сентименталиста, предвосхитившего романтизм. Этот кружок стремился к созданию национальной польской литературы, способной соперничать с французской и немецкой, но сохраняющей национальную специфику.

Басни Нарушевича продолжают традицию Эзопа, Федра и средневекового "Romulus", но испытывают сильное влияние Лафонтена. Польский автор заимствует у французского мастера изящество стиля, психологизм персонажей (деревья наделены характерами: одно гордое, другое смиренное), иронический тон, но адаптирует басню к польским реалиям. В отличие от Лафонтена, чьи басни часто носят характер светской беседы, изящной философской миниатюры, Нарушевич более дидактичен и социально ангажирован. Его басни — не столько развлечение, сколько инструмент морального воспитания и социальной критики.

В контексте польской басенной традиции "Dwa drzewa" продолжает линию, намеченную Игнацием Красицким, чьи басни ("Monarcha i pustelnicy" — Монарх и отшельники, "Baranki i wilki" — Ягнята и волки) сочетали дидактизм с политической сатирой. Однако если Красицкий острее критиковал конкретные социальные пороки (магнатский произвол, коррупцию, невежество духовенства), то Нарушевич тяготеет к философским обобщениям и утверждению универсальных этических норм. Его басня не называет конкретных виновников (какие именно магнаты, какие именно институты), а создает общую аллегорию социального устройства.

Басня предвосхищает темы, которые будут развиты польским романтизмом: критика показной роскоши, противопоставление внешнего блеска и внутренней ценности, симпатия к "малым" и "униженным". Однако Нарушевич остается в рамках просвещенческого рационализма: его решение социальных проблем — не революция (как у якобинцев) и не мистическое преображение (как у романтиков), а разумное переустройство общества на принципах пользы и справедливости. Низкое дерево не свергает высокое — оно просто оказывается более востребованным, и народ голосует ногами, выбирая полезное вместо красивого.

ТРАДИЦИЯ И РЕЦЕПЦИЯ

Басня не получила широкого резонанса в польской критике XVIII-XIX веков, что объясняется общим снижением интереса к басенному жанру в эпоху романтизма. Романтики (Адам Мицкевич, Юлиуш Словацкий, Зигмунт Красиньский) воспринимали басню как архаичную, рассудочную форму, несовместимую с идеалом свободного творчества и эмоциональной непосредственности. Польский романтизм был романтизмом мессианским, национально-освободительным: после разделов Польши (1772, 1793, 1795) главной темой литературы стала борьба за независимость, а не моральное воспитание. Басня казалась слишком камерной, слишком дидактичной для эпохи национальных катастроф.

Однако в конце XIX — начале XX века басни Нарушевича были переоценены как важный этап в развитии польской национальной литературы. Включение басни "Dwa drzewa" в антологию "Antologia bajki polskiej" под редакцией Юлиана Эйсмонда (Gebethner i Wolff, Warszawa, 1915) свидетельствует о признании ее художественной и исторической ценности. Издание 1915 года вышло в период, когда Польша находилась под властью трех империй (России, Германии, Австро-Венгрии), и публикация классических текстов польской литературы имела не только культурное, но и политическое значение: она утверждала существование польской национальной традиции вопреки отсутствию государственности. Басня Нарушевича, критикующая гордыню и прославляющая народную мудрость, читалась как напоминание о моральных основах нации.

В XX веке басни Нарушевича изучались в контексте истории польского Просвещения (работы Мечислава Климовича "Oswiecenie", 1972; Терезы Костькевичовой "Klasycyzm, sentymentalizm, rokoko", 1975). Однако конкретно басня "Dwa drzewa" не стала объектом отдельных монографических исследований, оставаясь в тени более известных произведений Красицкого.

О ПЕРЕВОДЕ НА РУССКИЙ ЯЗЫК

Произведения Адама Нарушевича переводились на русский язык эпизодически, в основном в XX-XXI веках. Упоминания о нем встречаются в антологии "Польская лирика в переводах русских поэтов" (Москва, 1969), где он представлен как ключевой поэт Просвещения, но конкретные переводы его басен там не детализированы. В 2025 году вышла книга "Адам Тадеуш Станислав Нарушевич. Переводы стихов" (издательство не указано в доступных источниках), включающая переводы его стихотворений; однако без полного текста книги невозможно подтвердить наличие именно "Dwa drzewa".

На платформе Стихи.ру в 2025 году появился перевод другого произведения Нарушевича ("Худой литератор") Даниила Лазько, выполненный с сохранением метрики оригинала (тринадцатисложник с цезурой 7+6), что указывает на растущий интерес к его творчеству.

Конкретно для басни "Dwa drzewa" общедоступных классических переводов не выявлено. Возможно, они существуют в специализированных сборниках или архивных публикациях, но в массовом обращении отсутствуют. На Русской Викитеке (ru.wikisource.org) тексты Нарушевича упоминаются в энциклопедических статьях, но полных переводов басен нет.

Настоящий перевод Даниила Лазько (2026) представляет собой опыт адаптации басни к традициям русской поэзии XVIII-XIX веков. Переводчик использует александрийский стих (тринадцатисложник с цезурой после седьмого слога), соответствующий польскому оригиналу, сохраняет парную рифмовку и стремится передать стилистическое своеобразие текста Нарушевича: сочетание высокого и разговорного стилей, иронический тон, дидактическую направленность.

Перевод выполнен с учетом традиции русской басни XVIII-XIX веков (Сумароков, Хемницер, Крылов) и ориентирован на воссоздание не только смысла, но и поэтической формы оригинала. Это попытка не просто перевести текст, но вписать его в русский литературный контекст, сделать его органичной частью русской басенной традиции.