Офелия. Глава 2. Память воды

Январь выцвел до состояния акварельного эскиза, нарисованного грязной водой на серой бумаге. Праздник испарился, оставив после себя ощущение тяжёлого, липкого похмелья длиною в месяц. Город лежал в прострации. Офелия, сидя в своей тихой квартире, чувствовала, как её собственное «я» теряет очертания, растворяясь в этой всеобщей меланхолии. Её взгляд упал на календарь — число, обведённое кружком с прошлого года. «Маникюр, 18:30». Совершенство её ногтей, сделанное перед Новым годом, теперь казалось ей чужеродным панцирем, нелепым напоминанием о празднике, которого не случилось.

Ей захотелось не просто нового покрытия. Ей захотелось процесса. Ритуала уничтожения старой, окаменевшей красоты и создания новой, простой. Чтобы руки мастера были настоящими, а не в стерильных перчатках из иной, синтетической жизни. Это желание накрыло её с силой физического недуга. Она вышла на улицу и пошла, не выбирая пути. Витрины с холодным блеском проплывали мимо, вызывая тошноту.

И тогда она увидела его — узкую, словно щель между мирами, дверь. Вывеска: «Салон. Маникюр». Ничего лишнего. В окне стоял одинокий фикус и бутылочка лада цвета старого кирпича. Это было именно то. Она вошла.

Звон колокольчика растворился в густом запахе ацетона, крема и старого дерева. В салоне никого не было, кроме мастера — немолодой женщины с лицом, на котором покой соседствовал с усталостью. Она полировала пилкой свой собственный, короткий и практичный ноготь.
— Садись, родная, — сказала она, не глядя. — Видишь, я свободна. Какой цвет? У меня тут всё просто.

Офелия молча протянула руки. Прикосновение пилки было сухим и безжалостным. Она закрыла глаза, отдаваясь ритуалу разрушения. С неё снимали не лак, а слой за слоем — городскую патину, ожидания, блестящую пыль праздника. Мастер говорила тихим, монотонным голосом, будто заговаривая:
— Вода сейчас плохая из крана, совсем жёсткая. Вот и кожа сохнет, и ногти слоятся. Надо бы фильтр поставить, да всё руки не доходят.

Офелия слушала, и слова «вода», «жёсткая», «фильтр» отзывались в ней странным эхом. Перед её внутренним взором встал не образ, а ощущение — ледяной, тяжёлой воды, полной ведра, которую нужно пронести, не расплескав, от колодца к дому. Вода, пахнущая железом и глубиной. Вода, которую фильтрует не пластиковый картридж, а слой речного песка и вековая тишина.

Мастер взяла её руку, чтобы смягчить кутикулу, и опустила в небольшую ванночку с тёплой водой. И тут случилось.
Тепло пара, поднимающегося от поверхности. Запах миндального масла, смешивающийся с запахом железа из глубины колодца. И главное — ощущение. Ощущение жидкости, принимающей в себя руку. Оно было двойным, наложенным, как два кадра на одной плёнке. Тёплая, парфюмированная вода в белой керамической чаше — и ледяная, живая хватка колодезной глубины. Две реальности схлестнулись в одной точке — в её погружённой в воду кисти.

Офелия резко дёрнулась, пытаясь вытащить руку, но было поздно. Грань растворилась. Звук улицы за окном салона превратился в завывание ветра в печной трубе. Белый свет лампы над столом расплылся в багровый отблеск поленьев в огне.

Она открыла глаза. Сидела на табурете у печки. В правой руке она сжимала не воображаемую кисть, а реальную, деревянную ручку черпака. Рука до запястья была мокрой и холодной — она только что зачерпнула воды из ведра, чтобы подлить в кастрюлю. Пальцы, простые, без всякого лака, покраснели от холода.

Сени скрипнули. На пороге кухни стоял он, вытирая руки тряпицей.
— С водой управилась? — спросил он без предисловий. Его взгляд скользнул по её руке, по черпаку. — А то смотри, не расплескай. Зимой вода — не просто вода, это работа. Каждая капля на счету.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Ощущение двойного погружения ещё жило в её мышцах, как фантомная боль. Она подняла руку и разглядела её при свете печки. Никакого «миндаля». Никакого цвета «голый шёлк». Только простая, живая кожа, покрасневшая от ледяной воды, и под мизинцем — свежий, крошечный заусенец, будто от неловкого движения пилкой в другом мире. Вода из колодца медленно стекала с её запястья на пол, и каждая капля казалась ей доказательством — тяжёлым, настоящим, неоспоримым. Здесь её руки знали вес воды, а не блеск лака.