Подборка на портале Золотое руно 12 января 2026

"Лелею наше неслиянье…"

***

Жизнь всё короче от полудня,
и ясно видится душе,
что до былого полнолунья
ей не восполниться уже.

И между нами ямы, рифы,
не дотянуться до руки...
Так не хватает полной рифмы,
звучанья точного строки.

Не ты ли это и не я ли –
в такой же дымке голубой?
Лелею наше неслиянье,
что так похоже на любовь.

Идя привычною тропою,
я так богата и бедна
тем, что полным-полна тобою,
тем, что с тобою я одна.

Ты мой божок, коровка божья,
лети с ладони в облака.
Любовь с повадкою бульдожьей
от нашей слишком далека.

***

Письмо с воздушным поцелуем
летит легко и высоко.
Я со страстями не балую,
поскольку не Манон Леско.

Мой поцелуй — он как пушинка
от уст Эола, невесом,
как чуть заметная смешинка,
как мимолётный летний сон.

Он на письме взамен печати
скрепит неровные края,
взамен тоски, взамен печали,
реальность новую кроя.

Он ни к чему нас не обяжет
и не растопит глыбу льда.
На щёку тёплым светом ляжет
и там растает без следа.

Пусть худосочный, золотушный –
не по моей, ничьей вине,
прими мой поцелуй воздушный
и отвечай таким же мне.

***

Поигнорируй меня для виду,
чтобы почувствовала обиду,
чтобы потом неигнор контрастом
мне показался бы даже страстным.
Проигнорируй меня игриво,
спрячься за черноволосой гривой,
кепку надвинь, отвернись, отодвинься,
чтоб была видимость, будто один всё,
не реагируй, не резонируй,
поигнорируй, поигнорируй…
Поигнорируй меня на время,
пусть это будет затишье, задремье,
как лиса притворяется мёртвой,
в землю уткнувшись хитрющей мордой...

О, как же я на всё это отвечу!
Мимо пройду и в упор не замечу.
Проигнорирую так, чтоб искры
вспыхнули разом, как из канистры,
проотсканирую, пробуравлю,
о, как же я наступлю на грабли!

***

Среда, но не моя, четверг – опять Нечистый,
а пятница – какая из семи?
Но каждый день открыт, как лист тетради чистый,
уже к восьми, возьми его, возьми.

Суббота – день когда с тобой родились оба,
и будут нам фиалки по средам.
И вторник мой теперь навек до крышки гроба,
и понедельник тоже не отдам.

Каким бы ни был день в поре моей осенней,
пусть будит по утрам его звонок,
пусть будет он сиять как наше Воскресенье,
как Пятница тому, кто одинок.

***

Обниму тебя рифмами парными,
прежде чем отпустить за порог.
И словами простыми, кустарными
окружу, чтобы ты не продрог.

Полотно нашей жизни суровое,
но добротное, не расползлось.
Согревает нас детство дворовое
и всё то, что ещё не сбылось.

Не дворец, а всего лишь прихожая,
но задержит нас тут бытово
на любовь что-то очень похожее,
то же самое, вроде того.

***

Пробивая каменную бронь               
в холоде застывшего былого,
ткни щенячьим носом мне в ладонь
неуклюже ласковое слово.

Я его расслышу сквозь смешок,
фразу, на какую не подумать,
сквозь пушистый утренний снежок,
что легко губами можно сдунуть.

Чуточку подмёрзло – ничего,
если брать горячими руками.
Может быть, услышу я его,
когда оба станем стариками.

***

Не надо бритвы, не надо яда,
довольно фразы, довольно взгляда,
о, нужно так мало на самом деле,
чтобы душа не осталась в теле.

Не нужно власти и капитала,
чтоб жизни сласти душа впитала,
довольно взгляда, довольно слова,
чтоб всё вернулось к нам из былого.

Будь во взглядах, словах осторожным,
знакам оттуда верь как дорожным.
Нужно так мало нам, может статься,
чтобы остаться – и не остаться.

***

Отчего мы умираем,
выпадая из гнезда,
между адом – между раем
застывая навсегда?

Среди этой мельтешизни
вдруг в какой-нибудь из дней
иссякает благо жизни,
что-то сладостное в ней.

Где-то ниточка прервётся
и отцепится крючок,
с неба звёздочка сорвётся,
остановится зрачок…

Просто кто-то недопонял,
недообнял, не простил,
и отправилось на бойню –
что готовилось расти.

Как из облачка, из тучки
вылупляется буран,
из какой-то малой мучки
вырастает боль от ран.

Отчего мы умираем,
оставляя лишь угли?
Оттого, что догораем
от несбывшейся любви.

***

Ты вышел рано в тёмную погоду,
а я тебе светло глядела вслед…
Но жизнь проходит мимо год от году,
а этого на самом деле нет.

Ты прямо в душу смотришь мне с экрана.
И эта кепка тебе так идёт...
Мне жить так поздно, а тебе так рано...
И пусть идёт всё как себе идёт.

Гляжу в окно в предутреннюю темень,
твой мысленно прослеживая путь.
Пусть ты вдали, не вровень и не в теме,
пусть не со мною даже, просто будь.

***

Вопреки всему – заруби сея
на скрижалях бегущих лет, –
береги себя, береги себя,
без тебя моей жизни нет.

Как бы ни было пусто в твоём гнезде,
где б ни шёл ты, не чуя ног,
никогда, нигде, на земле, звезде –
знай, не будешь ты одинок.

Наши жизни надвое не деля,
всё пишу своё трололо...
Да, не ангел, но ангел-хранитель я,
и держу над тобой крыло.

Всё мне важно – как жил ты, как ел и спал,
каждый чох твой в сети ловлю.
Чтобы ты не споткнулся и не упал –
свою жизнь тебе постелю.

Расскажи, как прошёл этот день с утра,
что ты видел или читал,
и слагается из мелочей, ура,
эта самая феличита.

Пусть пилюлю судьбы тебе подсластят
и пирожные, и стихи.
И слова мои, что пока гостят,
на помине будут легки.

***

Я буду говорить, а ты не бойся
меня перебивать.
Со мною на одну волну настройся –
смеяться, горевать.

Вплетай свой голос словно ленту в косу,
в поток моих речей.
Пусть он бежит как водопад с откоса –
всё ярче, горячей.

Пусть голос твой звучит проникновенно
и обнимает мой,
вливается под кожу внутривенно
и летом, и зимой.

Чтоб я его уже не отличала
совсем от своего.
И каждый вечер всё начнём сначала,
не высказав всего.

Пускай бы наша речь фонтаном била,
звенела как трамвай...
Лишь только смерть меня б не перебила,
а ты перебивай.


В высоких материях стало тесно...

***

В высоких материях стало тесно,
а жизнь порою смешна и пошла.
О счастье! В старое платье влезла,
как будто в реку дважды вошла.

Вот так существует всё вперемешку –
высокопарность – и низкий сленг.
Слёзы дождя – и луны усмешка,
слякоть земная  – и чистый снег.

***

Душу радости питают,               
шапито и варьете,
но тебя мне не хватает,
словно витамина Д.

Словно солнца как в неволе,
красных кровяных телец,
словно тройке в чистом поле
расписных колоколец,

как костра в ночи прохладной
в застывающем леске,
словно строчки самой главной
на небесном языке.

Даже если всюду лето,
у меня один прогноз:
без тебя – нехватка света
или авитаминоз.

***

Когда покупала я бублики в маке,               
вдруг слышу — меня окликают, зовут:
–  Скажите, учились ли Вы на филфаке?
Не правда ли, Вас же Наташа зовут?

Смотрела смущённо я, не узнавая,
давно свой студенческий спрятав билет.
И не находила в ответ ей слова я...
О боже мой, сколько же минуло лет!

Как фокус у Пруста с забытым пирожным,
поднятье со дна затонувших кают,
надежда на то, что не всё ещё в прошлом,
что ту ещё помнят меня, узнают.

Не так, видно, страшно я переменилась,
и жизнь, может, вправду не так уж страшна,
как прежде мне виделось, думалось, мнилось,
и, может быть, даже тебе я нужна?..

***

А листья — как не обожать их –               
похожи чем-то очень на
ладошки для рукопожатий,
пока отсутствует весна.

Они летят – а вы ловите,
пускай гербарий, не букет,
вас не хотят — а вы любите,
пусть это лишь любви макет.

Доверьтесь сладостной химере
под шум древесных аллилуй,
и засыпайте, свято веря,               
что вас разбудит поцелуй.


Дни недели

Понедельник — ох, день тяжёлый.
Он покоя хочет, не стресса.
День другой уж давно пошёл бы,
а ему всё диван да кресло.

На ногах его словно гири.
Под подушкой хрипит будильник.
Понедельник один в квартире.
Неудачник он и бездельник.

Ну а вторник — тот не затворник.
Он повторник, ему полегче.
Будь художник он или дворник –
путь вторичен его, эклекчат.

А среда всегда в окруженье
тех, кто с нею во всём едины.
Резеда её украшенье.
Золота её середина.

Ну, четверг — тот, конечно, чистый.
Но частица в нём есть от чёрта.
И попутывает Нечистый,
и таких нас в четверг – до чёрта.

Ну а пятница — пядь озона,
радость всех, кто идёт с работы.
Ждёт она всю жизнь Робинзона,
как все прочие ждут субботы.

А суббота – дитя Сатурна,
имя отдыха и шаббата.
Что-то делать в субботу – дурно,
отдыхают сверло-лопата.

Воскресенье – итог недели,
когда все святые воскресли,
день, который нам мягко стелет
поваляться в любимом кресле.

И так далее, всё сначала,
утро-вечер, зима и лето.
Начинается жизнь с причала,
а потом уплывает в Лету.

Я люблю тебя, понедельник,
вторник, пятница, воскресенье…
Каждый день мой – друг и подельник,
невезенье моё, спасенье.

***

Дождится за окном иль снежится,
спешится ли куда, как знать...
А мне в постели можно нежиться,
валяться, грезить, вспоминать.

Мир копошится в безутешности,
года летят без тормозов...
Я рождена для безмятежности,
для тихой нежности часов.

Себе свиваю кокон ласковый
и греюсь мыслью о былом.
О жизнь, меня ты не вытаскивай
на свой пещерный костолом.

***               

Поэт с писательским билетом
тогда мне вынес приговор:
«Нет, ей не стать, увы, поэтом».
И был закончен разговор.

Меня отец привёл в газету.
Мне было девять-десять лет.
Поэт со мною вёл беседу
о том, что мне писать не след.

Не быть поэтом мне, и точка.
Я им не ровня, не родня.
Я просто папенькина дочка,
а он хлопочет за меня.

Читала я того поэта –
про песню пашни и станка.
Чтоб так писать про всё про это,
моя кишка была тонка.

Тогда их так писать учили –
про класс рабочий, мир и труд.
Давно стихи те опочили.
От них, казалось, мухи мрут.

А я писала как дышала
всё о любви и о весне,
о том, кого я обожала
и сладко видела во сне.

Но это было мелкотемье, –
поэт внушал мне свысока,
что занимаюсь мол не тем я,
и не по возрасту тоска.

Казалась ручка пистолетом.
Я помню взгляда холодец…
Но я уже была поэтом.
То знали я и мой отец.

Мы вышли на морозный  воздух,
ходила кругом голова...
А в небе расцветали звёзды,
как в сердце – главные слова.

Снежинки губы холодили,
и мир хотел быть мной воспет...
А звёзды сверху мне твердили,
что я поэт, поэт, поэт!

***

Я стала мышью, ручкой,
блокнота приложеньем,
как Винни Пух стал тучкой
одним воображеньем.

Ах, я бы стала внучкой, 
и дочкой, и женою,
но стала мышью, ручкой,
поэзией сплошною.

Ах, я была б не против,
хотя б в порядке бреда,
к любимым, что напротив
смеются мне с портрета,

стать вечным приложеньем,
что с ними бы сливалось,
дальнейшим продолженьем
того, что оборвалось.

***

Мы порою не ведаем сами,
где наткнётся душа на клинок.
Я по горло полна небесами,
ибо почва ушла из-под ног.

Поднимаю всё выше я планку,
чтобы вытянуть ноту суметь.
Жить наотмашь, навзрыд, наизнанку
и стихами отпугивать смерть.

Я мечтами и планами Бога
не устану до колик смешить.
Жить, как ни было б это убого.
Одиночества подвиг вершить.

***

Если я любовь преодолею – 
стану независима, сильна.
А то так пожалуй околею –
без надежды, радости и сна.

Но мне жалко – то и это жалко,
от чего тепло в моей крови.
Что же это, выбросить на свалку?
Всё в стихи засуну – на, лови.

Все мои счастливые мгновенья,
ещё свежий в шкафчике скелет,
лёгкие, как ветра дуновенья,
поцелуи, пущенные вслед.

Эй, кому тепло души живое,
нежность, чуть просроченную пусть,
и словцом раненье ножевое,
и улыбкой скрашенную грусть?

Наблюдайте весело снаружи,
как с души спадает чешуя...
Но на кой вам чёрт чужие души,
если есть такая же своя.

Как балласт, я сбрасываю в пропасть
все пять чувств, а может быть, и шесть,
жестов заторможенную робость
и фантазий бешеную жесть.

Сердце твёрдо, словно из металла.
Я легка, свободна и пуста.
Всё что было и чего не стало –
всё читай с экрана и с листа.

Пусть оно живёт меня помимо –
там, где призрак некогда парил.
Что прошло – то после станет мило,
так ещё нам классик говорил.


Четверостишия

***

Поросёнок, визжавший когда-то: «Ии!»
довизжался, что есть теперь –
вездесущий великий ужасный ИИ –
неизвестный науке зверь.

***

О где тут мой феназепам,
застрявший за десною...
О стыд и спам, когда не спам,
и мой сырок со мною.

***

Черты случайные сотру,
но строк печальных не смываю.
Я знаю, вся я не умру,
пока стою и жду трамвая.

***

Но неволи пуще охота,
что нашла я в земной глуши –
делать адовую работу
за неслыханные гроши.

***

Весь двор погрузится во мрак,
ну а со мной не надо света.
Из всех прекрасных книжных врак
мне больше всех милее эта.

***

Дышу почти уже на ладан,
срывая звёзды на бегу,
а от всего, что мне не надо,
как чёрт от ладана бегу.