То, что мешает говорить... черный юмор

Она вошла в кабинет осторожно, как входят в чужой дом: с лёгкой улыбкой, вуалью голоса, за которой скрывается привычка быть узнанной. За окном стоял тёплый, выцветший день; пыльная липа роняла листья, и солнце, дробясь в стекле, ложилось на белизну кресла.
— Мне бы только пломбу, — сказала она, — самую незаметную. Публика замечает всё.
Дантист был нов. Молодость его была не резкой, а сухой, словно осень без дождей. Он слушал внимательно, не перебивая, и смотрел не на неё, а куда-то глубже, туда, где слова становятся причинами.
— Этот зуб, — начал он мягко, — уже живёт прошлым. Я видел таких много. Одна певица, — он улыбнулся, — берегла крошечную трещину, боялась перемен. Пломба держалась год, потом инфекция. Потеря голоса. Удаление спасло её.
Она вздохнула, как вздыхают перед ролью, и согласилась. Боль была краткой, почти деликатной. Когда всё кончилось, он накрыл лунку марлей и вдруг нахмурился.
— А вот соседний… Видите тень? — И снова история: молодая учительница, упрямство, позднее воспаление, бессонные ночи. — Лучше сейчас.
Она кивала, всё ещё доверяя ясности его слов, будто это были реплики, давно выученные. Второй зуб ушёл так же тихо. Потом третий. Каждый раз — рассказ: о моряке, что терпел до последнего; о старухе, что верила травам; о юноше, что боялся пустоты. Истории были коротки и убедительны, как притчи. И каждый зуб вдруг оказывался лишним, опасным, неуместным в будущем, которое он ей рисовал.
Часы шли. Солнце переместилось. Она уже не говорила — лишь смотрела, и в глазах её было странное облегчение, словно с неё снимали не эмаль, а тяжесть. Когда последний зуб лёг на металлический поднос, она улыбнулась — широкой, детской улыбкой, не зная ещё, как она выглядит.
— Теперь вы здоровы, — сказал он просто.
Она поднялась. Голова была лёгкой, как после удачного спектакля. В зеркале — новое лицо, неожиданно мирное. Пустота рта казалась тишиной после музыки.
В театре пахло пылью и гримом. Режиссёр что-то говорил, партнёры смеялись. Она вышла на сцену, открыла рот — и слова вышли иначе: без зубов они стали мягче, округлее, будто лишились углов. Режиссёр замер.
— Это… ново, — сказал он наконец. — В этом есть правда.
Она кивнула, счастливая и спокойная. Публика замечает всё, подумала она, — но не всегда понимает, что именно.