Самовар, который перестал кипеть. Сказка

В одном из тех московских домов, что стоят на обломках снесённых церквей и дышат сквозь трещины в обоях, жил-пыхтел самовар. Не простой самовар, а старинный, медный с серебряной гравировкой в виде лилий и царапиной на боку, оставленной в 1918 году рукой офицера, который пил чай перед расстрелом.

Самовар звали «Аполлон», но в домовой книге он значился как «предмет обихода, бывший в употреблении». Кстати, в угоду времени, его однажды долго мучили, обстукивали и сверлили, в результате этого обновления, он превратился в «чудо-самовар электрический», который можно было включить просто вставив шнур в розетку.
Но Аполлон помнил всё! 
Помнил, как в этом доме пели, плакали, любили,  доносили на друзей или недругов.  
Помнил, как однажды налили в него не воды, а слёзы женщины, чей муж ушёл «на севера» и так и не вернулся.  
Он кипел тогда долго ,тихо, горько, как совесть.
Теперь же в комнате №7 жила «товарищ Сидорова»— заведующая райкомовской библиотекой, вдова, бездетная, с глазами, выплаканными до цвета пепла. Она кипятила чай ровно в семь утра и ровно в семь вечера. Ни минутой раньше, и ни каплей больше, чем один стакан, и только в это время.  
Чай был крепким, как партийная дисциплина, и без сахара, «чтобы не плодить приторные буржуазные вкусы».
Аполлон внешне молчал, но внутри него, под медным панцирем , зрело и накапливалось кипящее возмущение.
Когда-то в СССР праздник Нового года праздновали,  а вот чудесное  Рождество — нет, не приветствовалось.
И вот, однажды,  в ночь с 31 декабря на 1 января,  когда город спал под одеялом из мороза и недоверия, в кухню ввалился необычный чёрный кот. Он был в черной скрипучей кожанке, с папиросой во рту,  и с глазами, в которых отражалась не тогдашняя ночная Москва, а то, что было гораздо  чернее и глубже, может быть в темных водах реки подо льдами.
Кот сел на подоконник, скинул пепел папиросы на газету «Правда» и сказал:
— Довольно, Аполлон. Ты столько лет кипятил чай для тех, кто забыл, как весело пить   чай с настоящими друзьями и просто громко и весело шутить!
Ты грел руки тем, у кого давно нет сердца.  
Ты — реликвия, а живёшь как ожог  совести.
— А что я что могу? — прокипел самовар. — Я — ведь просто медная вещь. Меня включают - я кипячусь!  Меня выключают - и я медленно остываю.
— Вот именно, — усмехнулся кот. — Не пускай зря пар! Ведь ты врёшь, что ты вещь.  Ты же — ценный свидетель кухонных событий А свидетель обязан или не молчать и всё рассказать , или сгореть и расплавится от накопленной осведомлённости.  Тебе пора выбрать!», И, блеснув глазом через монокль, он исчез, как в сказке.
Наутро товарищ Сидорова воткнула шнур от Аполлона в розетку,  а самовар  не закипел!.
— Сломался, — сказала она равнодушно, и пошла за кастрюлькой, чтобы вскипятить в ней воды
Но странность была в другом: с тех пор в доме перестали  громко спорить и вообще разговаривать на кухне 
И не потому что боялись, а  потому что не осталось ничего, что стоило бы сказать вслух.
Прошла неделя. Люди пили воду из-под крана или кипятили её в кружках и кастрюлях.
А дети перестали верить в Деда Мороза, он ведь тоже — был «пережитком прошлого»  
А в комнате №7 по ночам иногда тихо плакала женщина, которая однажды выбросила письмо от любимого, чтобы не скомпрометировать свой карьерный взлёт по.служебной лестнице.
И тогда самовар вдруг заговорил, но не бурлением пара, а тихим шёпотом пузырьков своей глубинной души:
— Вы думали, я просто грел вам воду?  Нет, я согревал иллюзию, что вы ещё люди.  Но иллюзия — вещь хрупкая, она не выдерживает неправды и предательства!
И в тот же миг он закипел сам по себе:без розетки и без огня.  
Пар поднялся к потолку и на мгновение нарисовал на обоях образ молодой женщины, улыбающейся любимому, в  рождественском, покрытом белым снегом  саду,  где ещё не росли антенны для прослушивающих устройств, но сверкали надежды на счастье и чудо...
А утром самовара не стало, он исчез, и  осталась только лужа на полу, и запах ромашкового чая, которого в доме не видели с давних времен.
И чёрный кот тоже исчез, оставив на подоконнике одну погашенную папиросу .
Товарищ Сидорова больше не заваривала чай.  Она просто сидела у окна и смотрела, как падает снег: белый, чистый, и совершенно бесполезный.
И впервые за много лет она подумала:  
«А ведь я была когда-то счастлива, даже если это длилось всего мгновение, как сказка Рождества и даже если после него потом вся жизнь продолжалась в серых тусклых оттенках.»
Но вслух она ничего не сказала.  
Потому что в этом доме без Апполона,  слова могли быть опаснее пули.
А самое грустное в человеке — не то, что он замолчал,   а то, что он перестал замечать, как в нём угасает свет.

Рисунок автора по грустной сказке Рождества