Последнему польскому королю из дома Ягеллонов

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Элегия Францишека Карпиньского (1741–1825) «Zale Sarmaty nad grobem Zygmunta Augusta» (1796) принадлежит к вершинам польской политической лирики эпохи сентиментализма. Написанная сразу после Третьего раздела Речи Посполитой (1795) между Россией, Пруссией и Австрией, когда польское государство было стёрто с карты Европы, она стала одним из самых пронзительных голосов национальной трагедии и ценным историческим источником, отражающим восприятие этих событий современниками.

Карпиньский обращается к могиле Сигизмунда II Августа (1520–1572) — последнего короля из великой династии Ягеллонов. Его смерть без наследников прервала линию наследственных монархов и открыла эпоху выборных королей, что, по убеждению многих современников поэта, ослабило государство и привело к его гибели два столетия спустя.

Жанр произведения — «сарматский плач» (zale), соединяющий траурную элегию, политическую инвективу и личное исповедание. Сарматизм — культурная идеология польской шляхты, мифологизировавшей своё происхождение от древних сарматов-воинов. В устах «Сармата» звучит голос всего дворянского сословия, потерявшего родину.

При переводе я стремился сохранить:
— высокий торжественный стиль, характерный для русского сентиментализма XVIII века (эпоха Державина, Карамзина, раннего Жуковского);
— строфическую структуру оригинала: шестистишия с парной рифмовкой (AABBCC), за исключением финальной строфы, имеющей особую восьмистрочную форму;
— метрику: плавный ямб с допустимыми пиррихиями, свойственный одической поэзии того времени;
— ключевые образы и символы польской истории (Белый Орёл, Погонь, Висла, «от моря до моря»);
— эмоциональную партитуру: от горькой иронии первой строфы через гнев и отчаяние к тихому катарсису финала.

Перевод выполнен по тексту издания: Karpinski F. Zale Sarmaty nad grobem Zygmunta Augusta // Klejnoty poezji staropolskiej / Red. G. B. Baumfeld. Warszawa: Towarzystwo Wydawnicze w Warszawie, 1919, с учётом вариантов первой публикации 1796 года.


Поэтический перевод с польского языка на русский язык версия 3 Даниил Лазько:

ПЛАЧ САРМАТА НАД ГРОБОМ СИГИЗМУНДА АВГУСТА
Последнего польского короля из дома Ягеллонов.
Францишек Карпиньский

Ты спишь, Зигмунт! Соседи у ворот
В твой дом вошли, как гости, в свой черёд.
Ты спишь! А челядь угождает тем врагам,
Что прежде кланялись твоим ногам!
Воспоминанье горькое, уйди!
Зачем их память теплится в груди?

Ты сына не оставил на престоле —
Знак гнева Божьего в народной доле!
Чей внук бы ныне, грозен и суров,
Гнал прочь врагов от наших берегов!
Венец пошел на торг — увы, позор!
Унижен трон, Совет лишен опор!

Отчизна-мать! Твой жребий — прах и тлен,
А ведь была ты славней всех имен!
Владевшая от моря и до моря,
Клочка земли не сыщешь ты для горя!
Сей труп Великий стоит наших слёз:
В себе он душу всех мильонов нёс!

Взгляните! Вот дитя — любимый сын...
В груди дыра, и он лежит один.
Сквозь эту рану жизнь ушла, струясь,
С душой благородной разрывая связь!
Удар — прямой, он не бежал назад!
И жаждой мести всё горит тот взгляд!

А там — алтарь и совесть осквернены,
Деревни, села заревом опалены!
В пылающий чертог владелец ввергнут сам,
Всё дочиста отдав чужим рукам.
Свирепство, смерть и пламя тут и там,
Лишь трупы да отчаянье очам!..

И после бед, одни, лишившись сил,
Бежали под покров чужих светил;
Другие, нищетой уязвлены,
У врат своих просить принуждены!
Иные отданы Москве и Немцу —
Рыдать на ниве отчей чужеземцу.

Вы, что, домашний видя свой разор,
Пошли спасать народ, презрев укор!
Ваш меч победный лаврами увит,
Поляк отвагой в мире знаменит...
Что принесли в родимую сторонку?
Рубцы, нужду и нищую котомку!..

Земля, что кровью тучною полита,
Для дикого коня и всадника открыта;
А мать детей, неволей сражена,
Учить чужому слову суждена!
Таков судьбы незыблемый устав:
Иных вписал, а Польшу стер, поправ!

О Висла! Чужеземец воду пьет,
Забвенью предан твой старинный род.
Он имя прячет славное отцов,
Гремевшее под сводами дворцов!
Пред Белым же Орлом и всадником Погони
Мир не склонится в старинном поклоне!

Зигмунт! У гроба твоего в тиши,
Надежды ветер стих для нас в глуши.
Слагаю меч, веселье и отраду,
И лютню бедную — мою награду...
Вот скарб мой весь, у ног твоих сейчас!
Одни лишь слезы капают из глаз!

Оригинал:

(польский текст приведён в упрощённой записи без диакритических знаков для удобства веб-отображения)


ZALE SARMATY NAD GROBEM ZYGMUNTA AUGUSTA
OSTATNIEGO POLSKIEGO KROLA Z DOMU JAGIELLOW

Ty spisz, Zygmuncie! a twoi sasiedzi
Do twego domu goscie przyjechali!...
Ty spisz! a czeladz przyjeciem sie biedzi
Tych, co cie czcili, co ci holdowali!...
Gorzkie wspomnienie, gdy szczescie przeminie,
Czemu i pamiec o nich nie zaginie?...

Nie zostawiles syna na stolicy
Przez jakies na nas Boga rozgniewanie,
Ktorego by wnuk dzis po swej granicy
Rozrzucal postrach i uszanowanie! ...
Po tobie poszla na handel korona,
Tron ponizony i rada stepiona!

Ojczyzno moja, na koncus upadla!
Zamozna kiedys i w slawe, i w sile!...
Ta, co od morza az do morza wladla,
Kawalka ziemi nie ma na mogile!...
Jakze ten Wielki trup do zalu wzrusza!
W tym ciele byla milionow dusza!

Patrzcie! matczyne jakies lezy dziecie!...
W wynioslych piersiach gleboka mu rana,
Ktora szlachetne wychodzilo zycie!...
On nie uciekal, bo z przodu zadana!
Jeszcze znac w twarzy, jak jest zemsty chciwy!
Zdaje sie gniewac, za co nieszczesliwy?

A tam - poczciwosc, kosciol, wstyd zgwalcony;
Pozarem cale splonely osady!...
W dom gorejacy wlasciciel wrzucany,
Pierwej mu wszystkie zrabowawszy sklady.
Wszedzie zajadlosc ogniem, smiercia ciska,
Gdzie pojrzysz - rozpacz, trupy, zgorzeliska!...

Po tych rozbojach, jedni zniecheceni
Pod nieznajome rozbiegli sie nieba,
Drudzy, ostatnia nedza przycisnieni,
W swych kiedys domach dzisiaj zebra chleba!
Insi rozdani na Moskwe i Niemce,
Na roli ojcow placza cudzoziemce.

Wy, co domowe oplakawszy kleski,
Poszliscie narod ratowac niewdzieczny!
W tylu przygodach wasz orez zwycieski
Pokazal swiatu, ze i Polak zreczny...
Coz przyniesliscie z powrotem w swa strone?...
Ubostwo, blizny, nadzieje zwiedzione!...

Oto krwia piekna ziemia utluszczona
Konia i jezdzca dzikiego wytucza,
A glodne dzieci matka przymuszona
Panujacego jezyka naucza!...
Tak jest, jak twardy wyrok jakis kazal:
Inszych popisal, a Polske wymazal.

Wislo! nie Polak z ciebie wode pije,
Jego sie nawet zacieraja slady,
On dzis przed swoim imieniem sie kryje,
Ktore tak mozne wslawily pradziady!...
Juz Bialym Orlom i bratniej Pogoni
Swiat sie, przed laty nawykly, nie skloni!...

Zygmuncie, przy twoim grobie,
Gdy nam juz wiatr nie powieje,
Skladam niezdatna w tej dobie
Szable, wesolosc, nadzieje
I te lutnie biedna!...
Oto moj sprzet caly!
Lzy mi tylko jedne
Zostaly!...

(1796)

Текст приводится по изданию: Karpinski F. Zale Sarmaty nad grobem Zygmunta Augusta // Klejnoty poezji staropolskiej / Red. Gustaw Boleslaw Baumfeld. Warszawa: Towarzystwo Wydawnicze w Warszawie, Drukarnia Naukowa, 1919.

Источник:

https://literat.ug.edu.pl/krpnski/031.htm

https://poezja.org/


Чтение оригинала: https://www.youtube.com/watch?v=tYeZm-Mo7hA


ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОММЕНТАРИЙ

СТРОФА 1
«Соседи у ворот / В твой дом вошли, как гости, в свой черёд»
Горькая ирония: «гости» — это армии России, Пруссии и Австрии, разделившие Польшу в 1772, 1793 и 1795 годах. «В свой черёд» — отсылка к тому, что соседи давно ждали ослабления Речи Посполитой.

«Челядь угождает тем врагам»
Челядь — домашняя прислуга, в переносном смысле — польская шляхта, вынужденная служить новым властям.

«Что прежде кланялись твоим ногам»
Речь о вассальной присяге (польск. hold) — торжественном обряде подчинения монарху.

СТРОФА 2
«Знак гнева Божьего в народной доле»
Бездетность Сигизмунда Августа воспринималась современниками как кара небес. После его смерти началась эпоха «вольной элекции» — выборов короля шляхтой, что привело к политической нестабильности.

«Совет лишён опор»
Рада (сейм) — высший законодательный орган Речи Посполитой. Принцип liberum veto (право любого депутата блокировать решение) парализовал государственное управление.

СТРОФА 3
«От моря и до моря»
Формула величия Речи Посполитой в XVI–XVII веках, когда её границы простирались от Балтийского до Чёрного моря.

«Сей труп Великий стоит наших слёз: / В себе он душу всех мильонов нёс»
Польша как коллективное тело, «труп» — метафора уничтоженного государства. Образ восходит к средневековой концепции государства как мистического «тела» народа.

СТРОФА 4
«Вот дитя — любимый сын... / В груди дыра»
Аллегория Польши как павшего воина. «Удар — прямой, он не бежал назад» — отсылка к шляхетскому кодексу чести: рана в грудь (а не в спину) доказывает, что воин не отступал.

СТРОФА 5
«Алтарь и совесть осквернены»
Отсылка к религиозным гонениям: на территориях, отошедших к России и Пруссии, католическая церковь подвергалась притеснениям.

«В пылающий чертог владелец ввергнут сам»
Описание карательных акций во время подавления восстаний (например, Барской конфедерации 1768–1772).

СТРОФА 6
«У врат своих просить принуждены»
Образ нищего у собственного дома — метафора утраты национальной идентичности.

«Иные отданы Москве и Немцу — / Рыдать на ниве отчей чужеземцу»
«Москва» — Российская империя, «Немец» — Пруссия и Австрия. «Чужеземец» — двойной смысл: и завоеватель, и сам поляк, ставший чужим на родной земле.
«Москва и Немец» — в тексте обозначают Российскую империю, Пруссию и Австрию, участвовавших в разделах Речи Посполитой (1772, 1793, 1795). Карпиньский использует географические метонимии, принятые в польской литературе XVIII века.

СТРОФА 7
«Narod niewdzieczny» (народ неблагодарный)
Горький упрёк шляхты, сражавшейся за независимость (например, в войне Костюшко 1794 года), но не получившей поддержки народа.

«Котомка»
Суковатый мешок странника или нищего — символ бездомности и изгнания.

СТРОФА 8
«Земля, что кровью тучною полита, / Для дикого коня и всадника открыта»
Страшный парадокс: земля, политая кровью защитников, теперь кормит завоевателей.

«Учить чужому слову суждена»
Политика русификации и германизации на оккупированных территориях. Матери вынуждены были обучать детей языкам захватчиков.

Термины «Москва», «Немец», «чужеземец», «враги» и другие политически окрашенные обозначения в тексте и комментариях отражают язык и образ мышления конца XVIII века и относятся исключительно к историческим государствам — Российской империи, Прусскому королевству и Австрийской монархии — в контексте разделов Речи Посполитой. Они не имеют отношения к современным государствам, народам или их нынешним политическим позициям.

СТРОФА 9
«О Висла!»
Висла — главная река Польши, символ национальной идентичности.

«Белым Орлом и всадником Погони»
Белый Орёл — герб Королевства Польского (коронованный орёл на красном поле). Погонь (Pogon) — герб Великого княжества Литовского (всадник с поднятым мечом на красном поле). Вместе они символизировали единство Речи Посполитой.

«Мир не склонится в старинном поклоне»
Отсылка к былому международному авторитету Речи Посполитой (XVI век — эпоха влияния на европейскую политику).

СТРОФА 10
«Когда ветер нам уж не повеет»
Метафора утраченной надежды: ветер как символ перемен, свободы, исторического движения.

«Слагаю меч, веселье и отраду»
Ритуал отречения от всех атрибутов прежней жизни. Меч (szabla) — символ шляхетской воинской доблести.

«Лютня бедная»
Лютня — атрибут поэта-певца. Эпитет «бедная» подчёркивает бессилие искусства перед лицом исторической катастрофы.

«Lzy mi tylko jedne zostaly» (Одни лишь слёзы мне остались)
Финальная строка — квинтэссенция элегического жанра: после утраты всего остаётся только горе.

СЛОВАРЬ УСТАРЕВШИХ И СПЕЦИАЛЬНЫХ ТЕРМИНОВ

ЧЕЛЯДЬ — домашняя прислуга, дворовые люди (польск. czeladz). В контексте стихотворения — метафора подданных, вынужденных служить новым властям.

СКАРБ — имущество, пожитки, достояние (польск. sprzet). Архаизм, сохранившийся в русском языке до XIX века.

СОВЕТ — здесь: Сейм Речи Посполитой (Sejm), высший законодательный орган, состоявший из депутатов шляхты.

РАДА — синоним Совета/Сейма в восточнославянской традиции (укр./белорус. рада). В оригинале использовано именно это слово.

ВРАТА — ворота, вход (церковнославянизм). Символическое значение: порог дома, граница между своим и чужим пространством.

ЧЕРТОГ — дворец, палаты, великолепное жилище (церковнославянизм). Использовано для возвышения стиля.

НИВА — пашня, поле (церковнославянизм). «Отчая нива» — земля предков.

ОСКВЕРНЕНЫ — опозорены, поруганы (от «скверна» — грязь, позор). Церковный термин для описания святотатства.

ОПАЛЕНЫ — сожжены, обожжены огнём. Архаический глагол (ср. «палить» — жечь).

УЯЗВЛЕНЫ — ранены, поражены (от «язва» — рана). В переносном смысле: душевно израненные.

СРАЖЕНА — поражена, повержена (от «сразить» — убить одним ударом).

СУЖДЕНА — предопределена судьбой, обречена. Конструкция «суждено + инфинитив» — формула фатума в поэзии XVIII–XIX вв.

ПОПРАВ — поправ, растоптав (деепричастие от «попрать» — уничтожить, осквернить).

ПОГОНЬ (Pogon) — герб Великого княжества Литовского: всадник с мечом на коне. В русской традиции известен как «Погоня» или «Витязь».

САРМАТ — в польской культуре: представитель шляхты, считавшей себя потомками древних сарматов. Символ патриотизма и воинской доблести.

ЛЮТНЯ — струнный щипковый музыкальный инструмент, атрибут поэта-певца в эпоху Возрождения и барокко.

ОБ АВТОРЕ

Францишек Карпиньский (1741–1825) — польский поэт, один из основоположников сентиментализма в польской литературе. Родился в обедневшей шляхетской семье, образование получил в иезуитской коллегии. Прожил большую часть жизни в сельском уединении, что наложило отпечаток на его лирику — пасторальную, интимную, проникнутую религиозным чувством.

Карпиньский прославился любовной лирикой («Laura i Filon», 1780-е) и духовными гимнами, некоторые из которых стали народными песнями. Однако политические элегии, написанные после разделов Польши, принадлежат к вершинам его творчества. «Zale Sarmaty» — самое известное из этих произведений, своего рода национальная эпитафия.

В последние годы жизни поэт почти ослеп, но продолжал диктовать стихи. Умер в нищете, пережив крушение своей родины и не дожив до её возрождения (Польша восстановила независимость только в 1918 году).

БИБЛИОГРАФИЯ

Основные издания оригинала:
Karpinski F. Zabawki wierszem i proza. Warszawa, 1782.
Karpinski F. Zale Sarmaty nad grobem Zygmunta Augusta // Klejnoty poezji staropolskiej / Red. Gustaw Boleslaw Baumfeld. Warszawa: Towarzystwo Wydawnicze w Warszawie, 1919.
Karpinski F. Wiersze zebrane / Oprac. T. Chrzanowski. Wroclaw: Ossolineum, 1997.

Исследования:
Chrzanowski T. Franciszek Karpinski. Studia historycznoliterackie. Krakow, 1913.
Kostkiewiczowa T. Polski sentymentalizm. Warszawa, 1975.


ЛИТЕРАТУРНЫЙ АНАЛИЗ СТИХОТВОРЕНИЯ ФРАНЦИШЕКА КАРПИНЬСКОГО "ZALE SARMATY NAD GROBEM ZYGMUNTA AUGUSTA"

I. ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНТЕКСТ

Элегия Францишека Карпиньского "Zale Sarmaty nad grobem Zygmunta Augusta" (1796) создана в переломный момент польской истории — сразу после окончательного исчезновения Речи Посполитой с политической карты Европы в результате Третьего раздела 1795 года. Это произведение принадлежит к вершинам польской политической лирики эпохи сентиментализма и представляет собой редкий случай органичного слияния личного переживания с общенациональной трагедией.

Карпиньский обращается к образу Сигизмунда II Августа (1520–1572) — последнего короля из династии Ягеллонов. Выбор этой исторической фигуры не случаен: смерть Сигизмунда без наследников прервала линию наследственных монархов и открыла эпоху выборных королей (так называемую "вольную элекцию"), что, по убеждению современников поэта, ослабило государственный организм и через два столетия привело к его распаду. Таким образом, могила последнего Ягеллона становится символическим местом, где прошлое величие встречается с настоящим унижением.

II. ЖАНРОВЫЕ ОСОБЕННОСТИ

Произведение написано в жанре "сарматского плача" (zale) — специфической форме польской поэзии, соединяющей несколько традиций: траурную элегию, политическую инвективу и личное исповедание. Термин "сарматский" отсылает к сарматизму — культурной идеологии польской шляхты, мифологизировавшей свое происхождение от древних воинов-сарматов. В устах "Сармата" звучит не индивидуальный, а коллективный голос всего дворянского сословия, потерявшего родину.

Жанр плача предполагает особую эмоциональную структуру: от оцепенения и горечи через гнев к катарсису. Карпиньский мастерски выдерживает эту партитуру на протяжении всего текста, завершая произведение образом поэта, слагающего к могиле короля все атрибуты прежней жизни.

III. КОМПОЗИЦИОННАЯ СТРУКТУРА

Стихотворение состоит из десяти строф, девять из которых построены как шестистишия с парной рифмовкой (AABBCC), а финальная имеет особую восьмистрочную форму с укороченными строками. Эта структурная аномалия в конце текста создает эффект надлома, музыкального замирания — голос поэта словно обрывается от рыданий.

Композиция выстроена по принципу нарастания: от конкретной исторической ситуации (обращение к спящему в могиле королю) через серию апокалиптических картин разорения к философскому обобщению и личному финалу. Каждая строфа представляет собой завершенный смысловой блок, но при этом текст воспринимается как единое драматическое целое.

IV. ОБРАЗНАЯ СИСТЕМА

Центральный образ стихотворения — спящий король Сигизмунд, который не видит катастрофы своей страны. Сон короля контрастирует с агрессивным вторжением врагов и невыносимым страданием народа. Этот контраст создает горькую иронию: мертвый монарх спокоен, а живые обречены на муки.

Карпиньский использует систему взаимосвязанных метафор:

1. ДОМ И ГОСТИ. Польша представлена как дом, в который "гости" (захватчики) вошли "в свой черед", а "челядь" (подданные) вынуждена их обслуживать. Эта бытовая метафора делает политическую трагедию осязаемой, почти интимной.

2. ТЕЛО И ТРУП. Государство описано как "Великий труп", в котором "была милионов душа". Этот образ восходит к средневековой концепции государства как мистического "тела" народа, но у Карпиньского это тело мертво.

3. ПАВШИЙ ВОИН. В четвертой строфе появляется образ юноши с раной в груди — "удар прямой, он не бежал назад". Это аллегория Польши, которая сражалась до конца и не отступала (рана спереди, а не в спине — знак шляхетской чести).

4. МАТЬ И ДЕТИ. Одна из самых трагических метафор: мать, "принужденная" учить своих голодных детей "языку господствующего". Здесь соединяются физическое страдание (голод) и духовное насилие (утрата родного языка).

5. ЗЕМЛЯ И ПОСЕВ. "Земля, кровью прекрасной утучненная, выкармливает дикого коня и всадника" — страшный парадокс: кровь защитников становится удобрением для завоевателей.

V. СУБЪЕКТ РЕЧИ И ТОЧКА ЗРЕНИЯ

Стихотворение построено как монолог лирического "Я", но это "Я" неоднородно и претерпевает существенную трансформацию на протяжении текста.

В первых двух строфах говорит обобщенный "Сармат" — представитель шляхты, обращающийся к усопшему королю. Это голос сословия, а не отдельной личности. Местоимение "ty" (ты) адресовано Сигизмунду, но подразумевается коллективный адресант.

В строфах 3–9 субъект речи расширяется до коллективного "мы" (имплицитно: "наша" отчизна, "наших" слез, "нас" в финале). Поэт говорит от лица всего народа, его голос сливается с хором страдающих.

В финальной строфе происходит драматический переход: возникает интимное "Я" поэта, слагающего личные атрибуты ("skladam" — я слагаю). Это уже не представитель сословия, а конкретный человек со своей лютней, своим мечом, своими слезами.

Эта трансформация от коллективного к индивидуальному создает эффект сужающейся перспективы: от национальной трагедии монументального масштаба ("от моря до моря") к одинокому человеку у могилы. Парадоксально, но именно этот переход от "мы" к "я" усиливает трагедию: в финале мы видим не абстрактный "народ", а живое страдающее существо.

Важно отметить, что Карпиньский использует прием двойной фокализации: мы видим события одновременно глазами "спящего" Сигизмунда (которому рассказывают о катастрофе) и глазами современника-очевидца. Этот прием создает временную перспективу, соединяющую прошлое величие с настоящим падением.

VI. ЯЗЫК И СТИЛЬ

Карпиньский пишет языком польского сентиментализма конца XVIII века — это высокий стиль, сочетающий книжную лексику с живыми разговорными интонациями. Характерные черты:

1. РИТОРИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ И ВОСКЛИЦАНИЯ. "Gorzkie wspomnienie, gdy szczescie przeminie, Czemu i pamiec o nich nie zaginie?" (Горькое воспоминание, когда счастье минует, почему и память о них не исчезнет?). Эти вопросы не требуют ответа — они выражают безысходность.

2. ПОВТОРЫ И АНАФОРЫ. "Ty spisz, Zygmuncie!" повторяется дважды в начале, создавая эффект заклинания или отчаянной попытки разбудить мертвого.

3. КОНТРАСТЫ. Прошлое величие постоянно противопоставляется настоящему унижению: "Zamozna kiedys i w slawe, i w sile" (Богатая некогда и славой, и силой) — "na koncus upadla" (в конце концов пала).

4. КОНКРЕТНОСТЬ ДЕТАЛЕЙ. Несмотря на высокий стиль, Карпиньский уравновешивает абстракции конкретными деталями. Он показывает конкретные сцены: хозяина, брошенного в горящий дом, мать, обучающую детей чужому языку, нищих у порога собственного дома.

VII. МОТИВНАЯ СТРУКТУРА

МОТИВ СНА И ПРОБУЖДЕНИЯ. Король спит в могиле, а страна переживает кошмар наяву. Сон как метафора смерти и одновременно — как укор: "ты спишь", то есть не видишь, что произошло с твоим наследием.

МОТИВ ПАМЯТИ И ЗАБВЕНИЯ. "Gorzkie wspomnienie" (горькое воспоминание) появляется в первой строфе, а в девятой — "jego sie nawet zacieraja slady" (даже следы его стираются). Память о величии Польши исчезает, имена предков скрываются.

МОТИВ ПРЕДАТЕЛЬСТВА. Челядь, которая "кланялась ногам" короля, теперь "угождает врагам". Земля, политая кровью защитников, кормит захватчиков. Матери учат детей языку врагов. Это тройное предательство — политическое, материальное и духовное.

МОТИВ БЕЗДЕТНОСТИ. Центральная трагедия: Сигизмунд "не оставил сына на престоле". Бездетность короля рифмуется с бездомностью народа — оба лишены продолжения, будущего.

МОТИВ ОГНЯ. "Pozarem cale splonely osady" (пожаром целые поселения сгорели) — огонь как символ разрушения, но и очищения. Польша сгорает, как Феникс, но возрождения пока не предвидится.

VIII. СИМВОЛИКА

ВИСЛА. Главная река Польши упомянута в девятой строфе: "Wislo! nie Polak z ciebie wode pije" (Висла! не поляк из тебя воду пьет). Река — символ национальной идентичности, и теперь даже она принадлежит чужим.

БЕЛЫЙ ОРЕЛ И ПОГОНЬ. Гербы Польши и Литвы, символы единства Речи Посполитой. "Juz Bialym Orlom i bratniej Pogoni Swiat sie, przed laty nawykly, nie skloni" (Уже Белым Орлам и братней Погони мир, прежде привыкший, не поклонится). Это констатация утраты международного престижа.

МЕЧ И ЛЮТНЯ. В финале поэт слагает "меч, веселье, надежду и лютню". Меч — символ воинской доблести шляхты, лютня — атрибут поэта-певца. Отречение от обоих означает конец прежней жизни.

IX. ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНЫЕ СВЯЗИ

Стихотворение Карпиньского вписано в традицию европейской элегической поэзии. Можно проследить влияние:

1. БИБЛЕЙСКИХ ПЛАЧЕЙ. Особенно "Плача Иеремии" — те же мотивы разоренного города, народа в изгнании, утраты храма (у Карпиньского — "kosciol zgwalcony", оскверненная церковь).

2. АНТИЧНЫХ ЭЛЕГИЙ. Образ поэта у могилы, слагающего венок из стихов, восходит к римской традиции (эпитафии Проперция, Овидия).

3. ПОЛЬСКОЙ БАРОЧНОЙ ПОЭЗИИ. Сарматская риторика, пышные метафоры, контрасты величия и падения — все это наследие барокко, которое сентиментализм смягчил, но не отменил.

X. ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРАВДА И ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЫМЫСЕЛ

Карпиньский не просто оплакивает Польшу — он создает определенную историческую интерпретацию. Для него причина катастрофы — бездетность Сигизмунда и последовавшая за ней "вольная элекция", превратившая престол в товар ("na handel korona"). Это упрощение: реальные причины разделов были сложнее и включали международную конъюнктуру, внутренние конфликты, слабость центральной власти.

Традиционная интерпретация (Т. Хжановский, 1913) видит в стихотворении консервативную критику "вольной элекции" с позиций легитимизма. Однако такое прочтение игнорирует амбивалентность текста. Карпиньский оплакивает не столько монархию, сколько единство государства. Его идеал — не абсолютизм, а сильная наследственная власть как гарант стабильности. Это скорее республиканский взгляд в духе античного Рима, чем роялистский в духе Бурбонов.

Поэзия, однако, не обязана быть исторически точной. Карпиньский создает миф о золотом веке при Ягеллонах и последующем упадке — миф, который стал частью польского национального самосознания и помогал сохранять идентичность в период разделов. Важность этого мифа не в его фактической достоверности, а в его мобилизующей силе: он давал народу образ утраченного величия, к которому можно стремиться.

XI. ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ДИНАМИКА

Стихотворение развивается как драма с четкими актами:

ЭКСПОЗИЦИЯ (строфы 1–2). Ирония и горечь. Обращение к спящему королю, констатация катастрофы. Тон еще сдержанный, почти саркастический ("госте пшиехали" — гости приехали).

РАЗВИТИЕ (строфы 3–5). Нарастание эмоций: от скорби ("Ojczyzno moja" — Отчизна моя) через ярость (образ павшего юноши с жаждой мести в глазах) к отчаянию (картины разорения, огня, трупов).

КУЛЬМИНАЦИЯ (строфы 6–8). Описание последствий: изгнание, нищета, утрата языка. Здесь достигается максимальная эмоциональная интенсивность. Строфа 8 с образом матери, вынужденной учить детей языку врагов, — апогей трагедии.

РАЗВЯЗКА (строфы 9–10). Философское обобщение (Польша стерта из истории) и личный финал: поэт слагает оружие и инструмент, остаются только слезы. Эмоция не исчезает, но переходит из крика в тихий плач.

XII. ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ПОЛЬСКОЙ КУЛЬТУРЫ

"Zale Sarmaty" стало одним из канонических текстов польского романтизма, хотя написано еще в эпоху сентиментализма. Оно предвосхищает мессианскую поэзию Мицкевича, Словацкого, Красиньского — идею Польши как "Христа народов", распятого и ожидающего воскресения.

Стихотворение многократно перепечатывалось в XIX веке, его учили наизусть в подпольных школах на оккупированных территориях. Образ матери, вынужденной учить детей языку захватчиков, стал символом культурного сопротивления. В период между восстаниями (1831, 1863) текст функционировал как форма "внутренней эмиграции" — способ сохранить национальную идентичность через литературу, когда политическая борьба была невозможна.

Любопытно, что стихотворение по-разному читалось в разных частях разделенной Польши. На территориях под российским контролем акцент делался на строках о русификации ("panujacego jezyka naucza"), под прусским — на образах религиозных гонений ("kosciol zgwalcony"), под австрийским (где режим был мягче) — на общей теме утраченного величия.

XIII. О РУССКОМ ПЕРЕВОДЕ

Русский перевод, выполненный Даниилом Лазько, стремится воссоздать не только смысл, но и стилистику оригинала — высокий торжественный язык русского сентиментализма (эпоха Державина, Карамзина, раннего Жуковского). Переводчик сохраняет строфическую структуру, метрику (ямб с пиррихиями), систему рифмовки и, что особенно важно, эмоциональную партитуру — от горькой иронии первых строф через гнев и отчаяние к тихому катарсису финала.

Особого внимания заслуживает работа с ключевыми образами и символами польской истории: Белый Орел, Погонь, Висла, формула "от моря до моря" — все они получили адекватные русские эквиваленты. Переводчик избегает модернизации языка, используя архаизмы и церковнославянизмы там, где они органично вписываются в высокий стиль (челядь, скарб, врата, чертог, нива).

Перевод снабжен развернутым комментарием, поясняющим исторический и культурный контекст, что делает текст доступным для русского читателя, не знакомого с польской историей XVIII века. Это не просто перевод, а культурная адаптация, позволяющая русскоязычному читателю воспринять произведение в его исторической и эстетической полноте.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

"Zale Sarmaty nad grobem Zygmunta Augusta" — это не просто политическая элегия, но глубокое размышление о природе исторической катастрофы, о связи между личной и национальной судьбой, о том, как народ переживает утрату государственности. Карпиньский создал текст, который одновременно документирует трагедию и возвышается над ней, превращая конкретное историческое событие в универсальный символ.

Сила стихотворения — в органичном сочетании интимного и монументального, личного и коллективного. Поэт говорит от лица "Сармата", но его голос индивидуален и узнаваем. Он не декламирует, а страдает; не обличает, а оплакивает. Именно поэтому текст, написанный в конкретных исторических обстоятельствах 1796 года, сохраняет силу воздействия и сегодня — как свидетельство о том, что значит потерять родину и сохранить достоинство в этой потере.

Произведение Карпиньского принадлежит к тем редким текстам, которые, будучи глубоко укорененными в своей эпохе и национальной традиции, обретают универсальное значение. Это плач не только о Польше XVIII века, но и о любой утраченной родине, о любом народе, переживающем катастрофу. В этом смысле "Zale Sarmaty" — памятник не столько прошлому, сколько вечной человеческой способности превращать боль в поэзию, а поражение — в достоинство.