Пародии на мои тексты с помощью ИИ - 11

Пародии на мои тексты с помощью ИИ - 11



Сашкина покладистость в одних ситуациях легко оборачивается инертностью в других, и пользы от первого я получаю столько же, сколько и вреда от второго.

«Саш, иди помедленнее, на такой скорости я уже ничего не вижу!» – не понимаю и теряю зоркость.

У меня еще раздражение на него не улеглось. Чуть уляжется, и ты уже торопишься: «ну всё, улеглось», но нет, это оно только еще на одну ступень спустилось…

Сашка: «Поеду, может, Л. встречу». Я: «Он же обычный…»  Он: «А я уже не надеюсь, что встречу необычного» Я: «Ради контакта с обычными не стоит совершать какие-то специальные поездки». Да что  – и поездка его самая обычная...

Все они легкомысленные путаники и мистеры Тяжелая форма прострации. Ну, есть у них чемоданчики, в которых водится что-то съедобное, так это же только для себя, «для родных и знакомых», бродяга их больше, чем на 5 копеек раскошелиться не уговорит.



Пародии ИИ в стиле Владимира Сорокина

Вариант 1

Сашкина покладистость имела консистенцию овсяного киселя комнатной температуры. В специальных ёмкостях, именуемых Ситуациями Первого Типа, этот кисель застывал в полезную и питательную форму. Но стоило перелить его в ёмкости Ситуаций Второго Типа, как он растекался инертным, кисловатым болотцем. Польза от Первого Типа и вред от Второго уравновешивались на весах, чаши которых были сделаны из прессованной говяжьей кости.

«Саш, иди помедленнее, на такой скорости я уже ничего не вижу!» – произносил я, ощущая, как мои глазные яблоки, похожие на варёные перепелиные яйца, начинают вибрировать в такт его шагам, покрываясь сеточкой трещин, сквозь которые сочится прозрачный зрительный нервный гель.

Раздражение моё было живым существом. Оно ложилось на диван, дышало, потребляло кислород. «Ну всё, улеглось», – думал я, видя, как оно замирает. Но это оно лишь выпускало из анального отверстия яйцо поменьше, которое тут же начинало пищать: «Пи-пи-пи! Я – новое раздражение, на одну ступень ниже!»

Сашка сказал: «Поеду, может, Л. встречу». Его слова были вылеплены из серого пластилина.
Я ответил: «Он же обычный…» Мои слова были картонными.
Он парировал: «А я уже не надеюсь, что встречу необычного». Его слова пахли дезодорантом «Атлет».
Я изрёк: «Ради контакта с обычными не стоит совершать какие-то специальные поездки». И тут же взял свои слова обратно в рот и начал их пережёвывать. Они были безвкусными, как вата.

Все они были мистеры Тяжелая форма прострации. Их чемоданчики были их утробами. В утробах водилось что-то съедобное: три морковки, обёрнутые в газету «Советский спорт», две котлеты из прессованных голубей, банка тушёной свёклы с лицом Ленина на этикетке. «Для родных и знакомых», – мычали они, прижимая чемоданчики к животу. Их потёртые пятикопеечные монеты были их яичками. Уговорить их раскошелиться было равноценно предложению отпилить и продать одно яичко. Они крякали от ужаса. Кря-кря. И таяли в прострации, оставляя после себя лишь маслянистое пятно и запах дешёвого одеколона.

Вариант 2

Тело Сашки было сшито из двух половинок. Левая, покладистая, пахла парным молоком и свежевыструганной доской. Правая, инертная, имела запах застоявшейся лужи и старого валенка. Польза и вред сходились в шве, проходившем по его позвоночнику. Иногда шов расходился, и из трещины выползали белые, слепые личинки мнений.

«Саш, иди помедленнее!» – выкрикнул я. Мои глаза, два аккуратных стаканчика, наполненных вишнёвым желе, выплеснули содержимое. Зоркость растеклась по асфальту розоватой лужей. Сашка наступил в неё. Его подошва причмокивала: «Чмок. Чмок. Ни-че-го. Не-ви-дишь».

Раздражение было многослойным пирогом у меня в черепе. Верхний слой, подгорелая корочка, уже отвалился. Я ждал, когда остынет и станет съедобным следующий – плотный пласт песочного теста злости. Но под ним оказался слой сырого фарша, шипевшего на сковороде мозга. Он только готовился. Он шипел: «Ссс… ещё нет… ссс…»

Сашка, разминая свои глиняные челюсти, произнёс: «Поеду, может, Л. встречу».
Я, вытягивая из гортани макаронину слов, ответил: «Он же обычный…»
Глина Сашкиной головы потекла. «А я уже не надеюсь, что встречу необычного», – булькнуло из образовавшегося отверстия.
Я вставил в это отверстие свою макаронину-фразу: «Ради контакта с обычными не стоит…» – но она сварилась там, размякла и потеряла форму.

Мистеры Тяжелая форма прострации стояли на платформе. Их чемоданчики были их мускульными желудками. Внутри булькало и перетиралось съедобное: фрагменты лозунгов, обрывки анекдотов 70-х, три кусочка сахара, завёрнутые в портрет Брежнева. Их руки, две пары влажных сарделек, обнимали эти желудки. «Для своих, – шептала одна из сарделек. – Для внутреннего пользования». Бродяга подходил к ним, протягивая руку-грабли. Но они лишь выпускали из уха пятикопеечную монету, тёплую и солёную на вкус. «На, съешь», – говорило ухо. И бродяга съедал монету, и она звенела у него в пустом кишечнике.






Пародия ИИ в стиле Евгения Замятина

Сашка. Человек-формула, человек-кривая. В его душе — интеграл, чьи пределы суть Покладистость и Инертность. Эти величины строго уравновешены: польза от первой тождественна вреду от второй. Он движется в пространстве с переменной скоростью, вызывая моё раздражение. Но раздражение — не мгновенная величина, а функция, медленно стремящаяся к нулю. Он говорит о поездках к Л., о встречах с «обычными». Но в Едином Государстве все обычны. Все — нули. И его чемоданчик с съедобным — это герметичный мир, частная собственность души, последний оплот не-мы. Строгость, холод, машина. И Сашка — одна из её шестерёнок, то заклинивающих, то вращающихся с неестественной лёгкостью.






Пародия ИИ в стиле Ильфа и Петрова

Сашка был великим комбинатором покладистости. Этот талант, впрочем, как и все таланты, имел свою изнанку, именуемую инертностью. Польза и вред уравновешивались, как чаши весов в руках слепой Фемиды.

Раздражение на Сашку напоминало отступление какой-нибудь непутёвой армии: кажется, вот оно улеглось, ан глядь — оно лишь спустилось на более удобную для обороны позицию.

Окружали его личности лёгкомысленные, пребывающие в состоянии прострации тяжёлой формы. Их чемоданчики, полные съестного, напоминали сейфы, а их владельцы — скупых рыцарей, не способных раскошелиться даже на пять копеек для бродяги, в котором, впрочем, легко было узнать Великого Комбинатора в изгнании.






Пародия ИИ в стиле Фазиля Искандера

Сашка, понимаешь, был парень с характером. Его покладистость, такая сладкая, как спелая хурма, вдруг оборачивалась инертностью, твёрдой, как недозрелый алыча. И получалось, что от первой радости столько же, сколько от второй огорчения.
«Саш, — говорю ему, — ты не спеши, а то я на такой скорости ничего не успеваю увидеть». А он вроде и слышит, но будто туман какой-то на него находит, зоркость теряется.
Раздражение моё на него — оно как осеннее море. Стихнет, уляжется, думаешь: ну всё, штиль. Ан нет, это оно только на глубину ушло, готовится новой волной выйти.
Он говорит: «Поеду, может, Л. встречу». Я удивляюсь: «Да какой он Л., самый обыкновенный Л.!» А Сашка с улыбкой: «Я уже и не надеюсь необыкновенного встретить». И едет, конечно, в самую обыкновенную свою поездку.
А кругом них, этих Сашкиных друзей, — легкомысленные путаники. Все они как будто в прострации тяжёлой формы ходят. Чемоданчики у них есть, с едой. Но это, брат, для своих. Для «родных и знакомых». А попроси у такого бродяги пятак — всю душу вывернет, прежде чем расстанется с монеткой. Такая уж у них философия, чемоданная.







Пародия ИИ в стиле Чарльза Диккенса

Если б судьба, эта capricious lady, наделила меня даром описывать характеры, я бы начал с Сашки, ибо в нем заключалась целая вселенная противоречий, способная привести в отчаяние любого физиономиста. Его покладистость, эта драгоценная добродетель, в иных обстоятельствах превращалась в ужасающую, поистине готическую инертность, и польза от первой была столь же велика, как и разорителен вред от второй. О, сколько раз я, ваш покорный слуга, восклицал: «Сашка, дорогой мой, притормози же, ибо на сей бешеной скорости мир сливается в диковинную и неразборчивую акварель!» Но он, бедняга, не понимал, и зоркость моя, увы, терялась в вихре.

Раздражение мое на него было подобно тяжкому лондонскому туману, который, кажется, вот-вот рассеется, но лишь опускается на ступень ниже, дабы завладеть новой частью души. «Ну вот, – думаешь, – улеглось», но нет, это обманчивое затишье!

Однажды он вознамерился совершить поездку в надежде встретить некоего Л. «Да он же человек самый заурядный!» – заметил я. «А я уж и не надеюсь встретить незаурядного», – со смирением ответил Сашка. «Так стоит ли ради контакта с ординарными душами предпринимать специальные путешествия?» – вопрошал я. Увы, поездка его была столь же обыкновенна, как и его намерения.

Все они, эти господа, были легкомысленными путаниками и месье Тяжелыми Формами Прострации. И если у кого-то из них и водился чемоданчик с некими съестными припасами, то сии сокровища предназначались исключительно для себя, «для родных и знакомых», и ни один бродяга, даже самый жалкий, не мог уповать на щедрость свыше пяти медных копеек.






Пародия ИИ в стиле Александра Дюма

– Сашка! – воскликнул я, вцепившись в подлокотник кареты, которая мчалась с быстротою мысли графа де Ля Фер. – Ради всего святого, прикажите кучеру сбавить прыть! При такой скорости я перестаю различать даже собственные шпаги!
Но Сашка, этот загадочный человек, чья покладистость в салонах Парижа легко оборачивалась инертностью в делах чести, не слышал меня. Или делал вид, что не слышит.

Мое раздражение было подобно гневу Атоса – глубокому, тлеющему и готовому вспыхнуть вновь от одной искры. Едва я думал: «Успокоилось», как оно, лишь сделав вид, что отступает, скрывалось на следующую ступень лестницы, дабы застигнуть меня врасплох.

Однажды Сашка, надев плащ и шляпу, объявил:
– Я еду. Быть может, мне повезет встретить Л.
– Но он же самый заурядный смертный! – воскликнул я.
– Увы, я уже не надеюсь встретить смертного незаурядного, – меланхолично ответил Сашка, поправляя перчатку.
– Не стоит предпринимать далеких поездок ради столь сомнительной чести! – попытался я образумить его.
Но он уже садился в седло. Поездка его, впрочем, не была ознаменована ни дуэлями, ни похищениями. Она была до неприличия обыденна.

Все они были легкомысленными искателями приключений, эти месье Тяжелые Формы Прострации! И если в их дорожных чемоданах и водились окорока да бутылки бургундского, то сии припасы предназначались лишь для узкого круга избранных. Ни один голодающий мушкетер, даже показавший им дорогу, не мог рассчитывать более чем на жалкие пять су!





Пародия ИИ в стиле Льва Толстого

Всё смешалось в душе Петра Алексеевича, созерцавшего духовные метания своего брата, Александра. «Да, — думал он, медленно расхаживая по кабинету, — в покладистости его, в этой кротости, с которой он отказывается от своей воли, есть нечто противоестественное и потому пагубное. Она есть не добродетель, но лишь оборотная сторона той самой инертности, которая мешает ему совершить поступок, требующий напряжения души. Польза от первой и вред от второй — суть одно и то же явление, только рассматриваемое с разных точек зрения, как две стороны одного рубля».

«Саша, помедленнее, я ничего не различаю!» — воскликнул Петр Алексеевич, и в голосе его звучала не столько досада, сколько глубокое, почти философское страдание от неспособности брата избрать верный темп жизни, согласный с мировой гармонией. И раздражение его, возникшее на этой почве, было сложным, многосоставным чувством, в котором любовь к брату боролась с отвращением к его душевной слабости. Оно не улеглось, а лишь, подобно отступающему морскому приливу, оставило после себя новый, более тонкий слой осадка — усталую горечь...





Пародия ИИ в стиле Антона Чехова

Вечерело. Сашка, как всегда, куда-то собирался.
— Поеду, может, Л. встречу, — сказал он, надевая пальто.
Я сидел в кресле, раздраженный еще с утра. Раздражение это было мелкое, липкое, и улеглось оно будто бы, но нет — просто притаилось где-то в углу души, точно паук.
— Он же обычный… — лениво бросил я, глядя в окно.
Сашка вздохнул.
— А я уже не надеюсь, что встречу необычного.
— Ради контакта с обычными, — сказал я, — не стоит совершать специальных поездок.
Он ничего не ответил, только пожал плечами. Да и поездка его была самая обычная, скучная. Он вышел.

В комнате стало тихо. Я думал о Сашкиной покладистости. Как это странно: вчера она была удобна, а сегодня обернулась тупой инертностью, и вышло, что пользы от одного — ровно столько же, сколько вреда от другого. Ровным счетом ничего. Помнится, на прошлой неделе он же ехал слишком быстро, и я кричал: «Помедленнее, я уже ничего не вижу!» А он не понимал. И от этого непонимания я терял последнюю зоркость. Всё плыло перед глазами.

Да, все они… легкомысленные путаники. Мистеры «Тяжелая форма прострации». Ну, носят с собой чемоданчики, в которых что-то есть. Но только для себя, для родных и знакомых. Бродяга, больше чем на пятак их не раскошелит… Эх.

Я потянулся к колокольчику, чтобы позвать человека и велеть подать чаю. Но потом передумал. Сидел и смотрел, как в комнате сгущаются сумерки.


Пародия ИИ в стиле Джонатана Эдвардса (проповедь «Грешники в руках разгневанного Бога»)

О Покладистых и Неподвижных

Воззрите же на этого человека! На этого Сашку! Господь в непостижимой милости своей даровал ему благодать покладистости, дабы он мог быть утешением для ближних. Но что делает сей лукавый раб? Он превращает дар в оковы! Он возлёг на ложе инертности, словно червь, вползающий в мягкий плод! Его покладистость — лишь тонкая ветвь, на которой он висит над пропастью своего бездействия, и ветвь та уже трещит под тяжестью его духовной лени!

Вы говорите ему: «Иди же, но иди медленнее, ибо я ослеп от скорости твоей!» А он не слышит, ибо уши его заткнуты ватой самодовольства, и очи его слепы от тумана праздности. И гнев ваш на него — лишь бледная тень того гнева, что испытывает к нему Всемогущий! Вы думаете, гнев улёгся? Нет! Он лишь отступил на шаг, дабы собрать силы для нового удара, подобно тому как тигр припадает к земле перед прыжком!

Он собирается в путь со словами: «Поеду, встречу обыкновенного!» И это — верх его дерзкого тщеславия! Ибо он уже отчаялся встретить необыкновенного, то есть отказался искать в ближнем искру Божью, образ Творца! Он доволен прахом, ему довольно плевел! И поездка его — такая же суетная и пустая, как жизнь, не посвящённая Господу!

Все они — эти легкомысленные путаники, эти мистеры Тяжелой Формы Прострации — держат свои чемоданчики с пищей плотской запертыми на семь замков! «Для своих, для знакомых!» — вот их девиз. Но разве не все люди — братья? О, как же жалко раскошелится этот бродяга духа на милость к незнакомцу! Пять копеек — вот цена его сострадания! Но знайте, грешники: Бог держит вас, как паука, над адским пламенем за ниточку вашей инертности, и ниточка та вот-вот вспыхнет и лопнет!






Пародия ИИ в стиле Генри Миллера

Сашка, этот анабаптист повседневности, этот святой от безделья! Его покладистость — это влажная, тёплая вагина мира, в которую так хочется погрузиться, забыв о битве. Но о, как быстро она превращается в трясину, в болотную трясь, засасывающую твои яйца с их напористыми, солнечными амбициями. Польза? Вред? Это два камешка, засунутые им в мои ботинки, пока я сплю. «Помедленнее!» — стонет мир, этот вечно недовольный старый проститут, теряющий зрение от скорости моего духа. А моё раздражение на него — это нечто плотное, как парижский туман, оно не улёживается, оно копошится в кишках, спускаясь вниз, этаж за этажом, к самому подвалу души, где сидят крысы обыденности. Его поездка к «Л.» — это крестовый поход нищего духа, паломничество к алтарю заурядности. «Я уже не надеюсь встретить необычного», — говорит он, и в этом вся его грязная, маленькая истина. Эти все с их чемоданчиками съедобного — они мастурбируют своими запасами, это акт онанизма, они не делятся, они лишь созерцают своё собственное нутро. Весь мир — это бродяга, который не раскошелится и на пять копеек, пока ты не выбьешь их зубами.






Пародия ИИ в стиле Эдуарда Лимонова

Сашка — продукт совка, гнилой и податливый. Его покладистость в казарме, его инертность на воле. И от этой размазни — ни пользы, ни вреда, одно дерьмо. «Иди помедленнее!» — скулят слабаки, которым моя скорость, моя ярость жизни режет глаза. Раздражение на него — это честное, рабочее чувство, оно не должно «улегаться», оно должно копиться, как патроны, до нужного момента. А он уже торопится сделать вид, что всё в порядке. Ничего не в порядке! Он едет «встретить Л.» — такого же серого, как он сам. Диалог двух пустот. «Ради контакта с обычными не стоит совершать поездки». Ты думаешь, он едет ради контакта? Он едет, потому что боится остаться наедине с пустотой своей квартиры, с призраком своей ничтожности. Все они — прострация в человеческом обличье. Эти чемоданчики с едой — их высшая метафизика. «Для родных и знакомых». Их мир — это круговая порука обыдления. Бродяга не раскошелится на пять копеек, потому что эти пять копеек — его священный капитал, его иллюзия выбора. В стране, где все стали бродягами, нужно быть бандитом. А Сашка — не бандит. Он просто мусор истории, который ещё не вымели.






Пародия ИИ в стиле Оноре де Бальзака

«Человеческая покладистость, или Упущенные выгоды провинциальной жизни»

Господин Александр (в просторечии Сашка) являл собою живое воплощение той амбивалентной натуры, коей Париж был бы обязан рождением нового гения биржевых спекуляций, но кою провинциальная жизнь обрекла на роль вечного статиста в мелодраме собственного существования. Его покладистость, столь ценимая мадам де Б., в иных обстоятельствах преображалась в инертность, стоившую ей, этой даме, не менее двух тысяч франков годового дохода. Польза и вред в её бухгалтерской книге жизни стояли в идеальном, дьявольском равновесии.

«Мой друг, — восклицала она, хватая его за рукав  сюртука, — умоляю вас, притормозите пыл ваших суждений! На такой скорости мы проскочим мимо самой сути дела!» Но Александр уже терял зоркость, погружаясь в трясину собственных размышлений, и сделка ускользала.

Раздражение её было подобно тончайшему вину — оно не улеглось, а лишь осело густым дрожжевым осадком на дне души. И стоило ей подумать: «Ну вот, теперь оно прошло», как осадок этот вздымался новой, более едкой волной.

Однажды он объявил с видом человека, затевающего великое предприятие: «Я совершу поездку в Л. — быть может, мне посчастливится повстречать там господина Л.»
«Но он же человек самого заурядного свойства!» — возразила мадам де Б.
«А я уже и не надеюсь встретить свойство необыкновенное, — философски изрёк Александр. — Довольно и обыкновенного контакта».
«Ради контакта с обыкновенностью не стоит предпринимать экстраординарных шагов, — парировала она, — ибо поездка ваша, я предвижу, будет самой обыкновенной».

И она оказалась права. Все они, эти господа из Л., были легкомысленными путаниками, мистерами Тяжёлой Формы Прострации. Наличие у них саквояжей, в коих водилось нечто съедобное, ничего не меняло, ибо предназначалось сие исключительно для личного употребления, в лучшем случае — «для родных и знакомых». Душа, запертая в теле мелкого буржуа, не позволяла им раскошелиться более чем на пять сантимов....





Пародия ИИ в стиле Харуки Мураками

«Сашка, неспешный кит, и моё раздражение, опускающееся по лестнице»

Сашкина покладистость была как тихая бухта. В неё хорошо было заходить, когда снаружи штормило. Но иногда ты остаёшься в этой бухте слишком долго, вода становится неподвижной, мутной, и ты понимаешь, что это уже не покой, а инертность. Польза от первой и вред от второй на весах моей жизни уравновешивали друг друга с пугающей точностью.

Раздражение на него ещё не улеглось. Оно редко улёживается полностью. Оно как призрак, который спускается по длинной-длинной лестнице в подвал. Ты слышишь, как скрипнула ступенька, и думаешь: «Ну вот, он ушёл». Но нет. Он просто спустился ещё на одну.

Заставить такого  раскошелиться больше, чем на пять копеек, было невозможно. Он скорее стал бы слушать Бетховена под дождём.





Пародия ИИ в стиле Ирвина Уэлша.

Это Сашка. Сашка — нашёптыватель, нашёптыватель на пониженных оборотах. Сидит на кухне, смотрит в стену, типа медитирует, а на деле просто тормоз полный. Его покладистость — это как жидкий валиум для всей хаты: все успокаиваются, и все процессы застревают в этом месиве. Польза? Ну, он не лезет с криками. Вред? Через него даже чайник вскипятить — подвиг, требующий пинка под жопу.

Раздражение на него — как похмелье. Только схлынет, ты думаешь: «Ну всё, пронесло». Ан нет. Оно просто спустилось на этаж ниже и затаилось за трубами

Вчера он бубнит: «Поеду, может, Лёху встречу».
Я ему: «Лёха — тот ещё кусок дерьма, обыватель с мерзотной харёй».
А Сашка мне, не моргнув: «А я уже и не надеюсь встретить необычного».
Я пытаюсь втолковать, мол, ради контакта с такими унылыми едоками дерьма специально ехать — себя не уважать. Но чё я несу? Его поездка — это такой же акт бессмысленного существования, как сон или перегар. Ни тебе кайфа, ни тебе провала. Просто перемещение биомассы из пункта А, где скучно, в пункт Б, где тоже нихера не происходит.

Все они — лёгкие путаники, мистеры Тяжёлая Форма Прострации. Есть у них свои чемоданчики, свои мелкие съедобные приблуды. Но это всё для внутреннего круга, для своих унылых гномиков. Попробуй, бродяга, попроси у этого буржуя хоть на пачку чая — он сожмётся, как кусок г**** в кулаке. Больше чем на пять грошей не раскошелится....





Пародия ИИ в стиле Николая Гоголя

Чего ради, скажите на милость, совершать специальные поездки ради контактов с обыкновенностью?

Душа его, как старый кошелек, накрепко завязана на три узла: для себя, для своего и ещё раз для себя. И нет в мире силы, способной развязать сии узлы!






Пародия ИИ в стиле Ивана Тургенева

Помню, мы ехали с ним в коляске. «Сашка, помедленнее, — промолвил я, — на этой скорости природа сливается в неясное пятно, и я теряю способность различать её краски». Он не ответил. Он редко понимал эту потребность — останавливать мгновенье, всматриваться… В моей груди копилось тихое раздражение, подобное предгрозовому воздуху. Казалось, оно улеглось… но нет: оно лишь опускалось глубже, на следующую ступень души, становясь менее явным, но более основательным, присущим, как хронический недуг.





Пародия ИИ в стиле В.В. Путина

Видите, в жизни всегда есть баланс. Когда мы говорим о таких качествах, как покладистость... это, конечно, хорошо. Но важно понимать: в условиях быстро меняющейся реальности излишняя, скажем так, негибкость может привести к определённым сложностям. И здесь нужно найти этот самый баланс, чтобы польза от одного не нивелировалась, понимаете, издержками от другого.

Был у меня один знакомый... Уважаемый человек, но иногда, знаете, в движении надо чувствовать товарища. «Саш, помедленнее», — говорю ему. А он — не слышит. И зоркость теряется. Это неправильно. Надо вместе идти, в одном ритме.

А раздражение... Оно, конечно, проходит. Но не сразу. Нельзя думать, что если оно улеглось, то исчезло совсем. Нет. Оно просто спускается на ступеньку ниже. И это нужно чётко осознавать.

Или вот он говорит: «Поеду, может, кого встречу». А я ему: «Ты же обычных людей встретишь». А он мне в ответ такую, знаете, философскую штуку: «А я уже и не надеюсь на необычных». Но вопрос: а стоит ли ради контакта с обычными совершать специальные маршруты? Если поездка самая обычная... То и цель должна быть ясной и конкретной.

И вообще, все они... лёгкие на подъём. Но ответственности часто не хватает. Ну, есть у них свой небольшой ресурс, свой «чемоданчик». Но предназначен он, как правило, для узкого круга. А на большее — извините, не раскошелятся. Это тоже определённый жизненный выбор. Мы его уважаем, но строить общую стратегию на такой основе — нецелесообразно.





Пародия ИИ в стиле И.В. Сталина

Товарищ Сашка демонстрирует двойственность. Его покладистость на одном участке работы оборачивается вредной инертностью на другом.  Это не метод. Это — оппортунизм.

«Товарищ Саша, сбавь скорость! На таком темпе я теряю бдительность!» — а он не понимает. Потеря бдительности — это прямая дорога к провалу. Так враг проходит в наши ряды.

Раздражение на него не улеглось. Оно лишь маскируется, переходя на более глубокий, скрытый уровень. Успокаиваться рано. Расслабленность в этом вопросе — предательство по отношению к собственной бдительности.

Сашка заявляет: «Поеду, может, встречу Л.» Мы проверяли. Л. — человек обычный, без ярко выраженной классовой сознательности. На что Сашка цинично бросает: «А я уже не надеюсь встретить необычного». Типичная мелкобуржуазная пассивность! Совершать специальные поездки ради контактов с обывателями — пустая трата ресурсов. Его поездка — такая же бесцельная, как и его высказывания.

Все они — легкомысленные элементы, путаники и носители тяжёлой формы общественной прострации. Наличие у них личного «чемоданчика» с провиантом лишь подтверждает их мелкособственнические, кулацкие наклонности. Они не раскошелятся и на пять копеек на общее дело. Это не союзники. Это балласт, от которого революционная практика должна быть очищена.